Классическая и современная проза о тюрьме и вере
Название этого сборника говорит само за себя - «И в остроге молись Богу» (сост. С.С. Лыжина. М.: Вече, 2019). «Тюремная проза» с ее вечной коллизией преступления и наказания, греха и раскаяния ни в одной другой литературе мира, кроме нашей, русской, не получила столь глубокого раскрытия.
Тюрьма, этап, каторга - это страшный мир, в котором ощущают себя своими только страшные люди, отверженные уже потому, что покаяние даже в самых тяжких преступлениях им несвойственно. В сборнике приведен диалог таких антигероев из книги Петра Якубовича (1860-1911) «В мире отверженных. Записки бывшего каторжника»:
«- Нет, Библию я больше не одобряю. Не для нашего народа это писано. Око за око, зуб за зуб. Это вот понашему.
- А помоему - два ока за одно, и за один зуб - все зубы, - добавил Чирок, смеясь».
Для Якубовича этот диалог - свидетельство «темноты, царящей в большинстве этих первобытных умов», да и в самых глубинах российских. Автор не стал акцентировать внимание читателя на том, что принцип Чирка «Два ока за одно, и за один зуб - все зубы» - это принцип иудаизма, а не христианского прочтения Библии. И именно этот принцип воплотили в жизнь «сыны Сиона» после Октябрьского переворота 1917 года в ходе Красного террора и сословного геноцида русского народа. Такова опасность темноты первобытных умов, которая, увы, существует и по сей день.
Психологи и правоведы могут сколько угодно спорить о том, приводит ли тюрьма преступника к осмыслению совершенного им греха и падения в результате нарушения 6й заповеди «Не убий» и восьмой - «Не укради». В дореволюционной русской тюремной прозе немало ее блестящих образцов. Гуманистическое, христианское начало русской литературы побуждало всегда ее классиков к созданию сцен покаяния преступника, к описанию его прихода к Богу. У Ф.М. Достоевского в «Записках из мертвого дома», отрывок из которых приведен в сборнике, есть сцена посещения каторжниками местной церкви в один из пасхальных дней. Они не сливаются с прихожанами, отгорожены от них, не слышат службы - только зычный голос дьякона доносится до них, но они прикасаются благодати вместе с обычными людьми и в эти мгновения ощущают себя христианами, чувствуют любовь Господа, для которого грешники, каторжане, отверженные тоже люди. И даже конвоир, как отмечает Достоевский, в храм при этом не заходит. В русском народе «милость к падшим» (А.С. Пушкин. - В.Б.) традиционна и существовала во все времена, в том числе и в наши. Но вряд ли гденибудь в провинции, я уж не говорю о столицах, увидишь сегодня арестантов, которых допустили бы в храм помолиться вместе с обычными прихожанами.
В своем рассказе «Крещенский вечер на этапе» Борис Земцов, один из самых известных авторов современной тюремной прозы, пишет: «Откуда взяться должному отношению к православным праздникам, когда большая часть жизни пришлась на годы остервенелого атеизма, когда глупенький тезис «Летали - ничего не видели» стал чуть ли не начинкой государственной политики». Сам автор за годы, проведенные в тюрьме, всетаки пришел к Богу, не просто выучив «Отче наш», а почувствовал духовную потребность в православной вере.
Только в последние годы, по инициативе Его Святейшества Патриарха Алексия II, в России во многих тюрьмах и лагерях появились церкви, часовни и молитвенные комнаты. Священники ходят к заключенным, проповедуют Евангелие, совершают богослужения и поддерживают узников словом и молитвой. Но это только начало, пока не перешедшее в систему. Такое пастырское служение жизненно необходимо в первую очередь тем, кто оступился в жизни впервые и хочет вновь стать полноценным членом общества.
Говорят, «Тюрьма не лечит, а калечит». Увы, это верно. В сборнике есть пронзительный рассказ Б. Земцова «Украденный горизонт». Герой этого рассказа попадает в лагере в камеру, из которой видно только небо в овчинку, а горизонт не виден и вовсе. Это и есть образ современной тюрьмы в России и всей ее пенитенциарной системы. Она срочно нуждается в гуманизации и милосердии. А тут без Бога никак не обойтись. Это - главный вывод сборника « И в остроге молись Богу...».
Владимир БОЛЬШАКОВ
