К сожалению, для некоторых людей, интересующихся литературой, остаются неизвестными причины, побудившие Святейший Синод Православной Церкви отлучить писателя Льва Николаевича Толстого от Церкви. Поэтому их возмущает, как посмели «православные мракобесы» так поступить с «Великим Львом Толстым». В доказательство неправоты Синода цитируют письмо жены Толстого, направленное митрополиту Антонию через два дня после отлучения писателя от Церкви: «Горестному негодованию моему нет пределов. И с точки зрения того, что от этой бумаги погибнет муж мой: это не дело людей. А дело Божье… Но с точки зрения той Церкви, к которой я принадлежу… которая громко должна провозглашать закон любви, всепрощения, любовь к врагам и ненавидящим нас. Молится за всех – с этой точки зрения для меня непостижимо решение Синода». Поэтому, наверное, не умоляя величия Льва Толстого как писателя, всё-таки надо вспомнить причины, вынудившие отлучить писателя от Церкви.
Вначале Лев Николаевич искренне старался быть примерным христианином. Посещал службы, постился, исповедовался и причащался. Но чем более становился знаменитым и популярным писателем, тем сильнее изменялся его взгляд на Православную Церковь. Сын Толстого вспоминает начало отпадения писателя от Православной Церкви: «Помню так же его стремительное разочарование в православии. Раз за обедом, во время поста, все ели вкусные говяжьи котлеты. Отец долго косился на них, потом вдруг сказал брату Илье: "Ну-ка, Илюша, дай мне котлетки". Илюша вскочил со стула, взял с подоконника блюдо с котлетами и подал отцу. С этого дня ни посты, ни православие больше не соблюдались отцом, а началось писание «Критики догматического богословия»». Это, конечно, личное дело писателя: соблюдать пост или нет. Но, наверное, это не повод для открытой и активной борьбы против Православной Церкви.
Многие историки литературы показывают Льва Николаевича добрым, мягким и очень спокойным человеком. Но, когда читаешь письма близких ему людей, то образ «спокойного Толстого» несколько меняется. Графиня Александра Андреевна, дочь брата писателя, так описывает разговор с ним о Православии. Александра Андреевна сказала Льву Николаевичу, что не может одобрить его идею «о духовном перевороте» и так описывает его ответ на это: «…когда зашел вопрос о Православии, была потрясена поведением Толстого… Вдруг, без всякого вызова с моей стороны, он осыпал меня точно градом, своими невообразимыми взглядами на религию и на Церковь, издеваясь над тем, что нам дорого и свято… Мне казалось, что я слышу бред сумасшедшего… наконец… он сам утомился своим бешеным пароксизмом». А профессор С.Н. Булгаков вспоминал реакцию писателя на упоминание Богородицы: «…и одного этого упоминания было достаточно, чтобы вызвать приступ задыхающейся, богохульной злобы, граничащей с одержанием. Глаза его загорелись недобрым огнём, и он начал, задыхаясь, богохульствовать». Всего два примера из множества показывают Льва Николаевича совсем не «тихим и спокойным Старцем».
Много рассказывается о «духовных исканиях» Толстого, о его «безграничной веротерпимости» и в доказательство приводится его книга «Круг чтения». И на самом деле там не найти недобрых слов о теософии, протестантизме, исламе, иудаизме, католицизме, буддизме и о любом сектантстве. Правда, Лев Николаевич своеобразно относится к основателям этих религий и течений. Толстой считал себя выше и мудрее всех основателей и не стеснялся вносить изменения в их книги. В разговоре с губернатором А.С. Булыгиным он говорил: «Прежде я не решался поправлять Христа, Конфуция, Будду, а теперь думаю: да я обязан их поправлять…».
Но, как только речь заходит о Православии, писатель резко меняется. От его веротерпимости и благодушия не остаётся и следа. Толстой обрушивается на Православную Церковь с градом различных обвинений и упреков, совершенно не стесняясь в выборе слов. В своей «Критике догматического богословия», вышедшей огромным тиражом и оказавшей огромное влияние на многие умы того времени, Толстой открыто издевается над Православной Церковью, Её учением и Таинствами. Он изображает Православное богословие как якобы скопление противоречий и неумных жалких компромиссов. Начав с отрицания догмата Троичности, он заканчивает издевательской насмешкой над Таинствами, называя Крещение – «купанием в воде», а Причастие – «простым съеданием кусочков хлеба с вином». В своих многочисленных интервью корреспондентам газет писатель постоянно повторяет по поводу Православных Таинств: «В них нет смысла, они суть колдовство». Всем окружающим писатель объяснял: «…сказано так же, что я отвергаю все таинства… Все таинства я считаю низменными, грубыми, не соответствующим понятию о Боге и христианскому учению, колдовством и, кроме того, нарушением самых прямых указаний Евангелия. В крещении младенцев вижу явное извращение всего того смысла, которое могло иметь крещение для взрослых, сознательно понимающих христианство; в совершении таинства брака над людьми, заведомо соединившимися прежде… вижу прямое нарушение и смысла, и буквы евангельского учения. В периодическом прощении грехов на исповеди вижу вредный обман… в елеосвящении так же, как в миропомазании, вижу приемы грубого колдовства, как и почитание икон и мощей, как и во всех обрядах, молитвах, заклинаниях, которыми наполнен требник».
Вскоре всё это перекочевало в его рассказы и романы. Например, в «Воскресении» он так описывал выход священника из Царских врат со Святою Чашею: «Взяв в руки золотую чашку, священник вышел с нею в средние двери и пригласил желающих поесть тела и крови Бога, находящегося в чашке». Всё это читалось множеством почитателей Толстого, и все эти люди, фанатично увлечённые его произведениями, точно так же насмешливо стали относится к Церковным Таинствам. Таким образом, Толстой открыто воспитывал у множества людей презрение и ненависть к Православной Церкви и Её обрядам.
Действовал Толстой против Церкви не только письмами, романами и статьями, но и делами. Своих крестьян он приучил не чтить церковные праздники. Приходское духовенство села Колчаково сетовало, что Толстой все работы, даже земледельческие, проводил вместе с крестьянами в дни официально принятых церковных праздников, когда работать считалось грехом. В такие дни он самолично обходил крестьянские дворы, помогал бедным крестьянам крыть хаты и проводил с ними другие работы. Вскоре смог многих крестьян, до этого строго следовавших Православию, увлечь своим антиправославным мышлением и отношением к Церкви. Более того, он открыто и грубо подстрекал крестьян к отвержению Обрядов и Святынь Православной Церкви.
Епископ Тульский и Белевекий Питирим сообщал: «31 августа священник села Трасны прибыл с крестным ходом к станции Ясенки и здесь … при большом стечении народа ожидал святую Владимирскую икону Божией Матери… Когда на шоссе показалась означенная икона, священник и окружающий его народ увидели, что справа по отношению иконы, прорываясь через народ, ехал кто-то на сером коне с надетой на голову шляпой. Минуту спустя всем стало очевидно, что это был граф Лев Толстой. Как оказалось, Лев Толстой ехал близ иконы в шляпе от села Кончаков 4-5 верст и время от времени делал народу внушение, что собираться и делать иконе честь совсем не следует, потому что это очень глупо, и вообще оскорбительно говорил по поводу Святой иконы, он позволял себе в то же время язвительно кощунствовать над нею». Это было не первое и не последнее действие Толстого восстановить народ против Церкви. Вообще иконы Богородицы вызывали особую ненависть у Толстого. Один из знакомых писателя вспоминает, что однажды во время прогулки по Москве, Толстой, указывая на Иверскую икону Божией Матери, сказал: «Она презлая».
В 1901 году Толстой провозгласил: «Учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически собрание самых грубых суеверий и колдовства». Более того, он сообщил газетам, что самовольно отрекается от Церкви: «Я действительно отрёкся от Церкви, перестал исполнять её обряды и написал в завещании своим близким, когда я буду умирать, не допускать ко мне церковных служителей и мёртвое моё тело убрали бы поскорее, без всяких над ним заклинаний и молитв». Даже перед смертью писатель оставался непримиримым Её врагом. Уже на пороге смерти 22 января 1909 года он продолжал хулить и поносить Церковь: «…возвратиться к церкви, причаститься перед смертью я так же не могу, как и не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки, и потому всё, что будут говорить о моём предсмертном покаянии и причащении – ложь».
Всё рассказанное является лишь малой частью всего того, что Толстой говорил, писал и делал против Православной Церкви, Её обрядов и Святынь. Разве можно после этого обвинять Православную Церковь в том, что она несправедливо и жестоко поступила с писателем? А как могла Церковь поступить с тем, кто уже давно лично от Неё отрёкся и не только сам вёл против Неё открытую войну, но и открыто подстрекал к этой войне других?
Тут необходимо вспомнить об ещё одном важном моменте. К сожалению, люди, не совсем знающие жизнь Церкви, возмущаются анафемой писателя. Но «Анафема» и «Отлучение» совсем разные понятия. «Определение Святейшего Синода от 20–22 Февраля 1901 года № 557, с посланием верным чадам Православной Греко-российской Церкви о графе Льве Толстом» лишь зафиксировало отлучение человека, который сам добровольно это подтверждал в течение трех десятилетий своей жизни. То есть Церковь до последнего момента была готова вновь принять Толстого в своё лоно или хотя бы услышать от него отказ подстрекать людей против Неё. Вот только он так и не вернулся, и не отказался. Толстой на постановление Синода ответил злобным письмом, в котором подтвердил, что отрицает Догматы, Обряды, Таинства и считает существующую версию христианства неправильной. Кстати, само «Определение» легко можно найти в интернете, если конечно есть желание. Хотя, конечно, легче повторять чужие сплетни, чем делать какие-либо телодвижения для установления истины.
После публикации «Определения» Толстой моментально стал кумиром всей т.н. «прогрессивной» (западников) и оппозиционной общественности. Жена писателя вспоминала: «Льву Николаевичу три дня подряд делали овации, приносили корзины с живыми цветами, посылали телеграммы, письма, адресы… Несколько дней продолжается у нас в дому какое-то праздничное настроение; посетителей с утра до вечера – целые толпы». После опубликования «Постановления Синода» личность Толстого засияла яркой звездой на небосклоне всех «прогрессивных сил» Российской Империи. И до самой смерти он практически каждый год выдвигался этой общественностью на соискание Нобелевской премии по литературе и Нобелевской премии мира.
После публикации «Определения» Церковь по-прежнему не оставляла попыток помочь Льву Николаевичу увидеть всю нелепость его притязаний на роль нового пророка и реформатора христианства. В Ясную Поляну к писателю приезжали и священники, и архиереи. Они разговаривали мирно, без давления, о его вере и позиции по отношению к Церкви. Но Толстой вёл себя не всегда сдержанно. Вот одно из высказываний писателя по поводу этих разговоров: «…Я готов скорее отдать трупы моих детей, всех моих близких на растерзание голодным собакам, чем призвать каких-то особенных людей (православных священников – Л.Ч.) для совершения над их телами религиозного обряда». Как вам услышать такое от «доброго и смиренного Льва Толстого»?
Кстати, здесь будет уместным привести высказывания великих русских людей по поводу взглядов Льва Толстого. Так, например, Ф.М. Достоевский тщательно разобрал учение Толстого о непротивлении злу в своих «Трёх разговорах», доказав несостоятельность этого учения. В своих воспоминаниях Александра Андреевна Толстая, близкая родственница, с которой Лев Николаевич был настолько дружен, что в своей книге о Толстом Иоанн Шаховской называет ее «светлым ангелом писателя», рассказывает о разговоре с Достоевским по поводу взглядов Толстого: «Я встретила Достоевского в первый раз на вечере у граф. Комаровской…, но, как писатель и человек, Л.Н. его страшно интересовал. Первый его вопрос был о нём: «Можете ли вы мне истолковать его новое направление? Я вижу в этом что-то особенное и мне еще не понятное»... Я призналась ему, что и для меня это еще загадочно, и обещала Достоевскому передать последние письма Льва Николаевича, с тем, однако ж, чтобы он пришёл за ними сам… Этот очаровательный и единственный вечер навсегда запечатлелся в моей памяти; я слушала Достоевского с благоговением: он говорил, как истинный христианин, о судьбах России и всего мира… Когда вопрос коснулся Льва Николаевича, он просил меня прочитать обещанные письма громко. Страшно сказать, но мне было почти обидно передавать ему, великому мыслителю, такую путаницу и разбросанность в мыслях. Вижу еще теперь перед собою Достоевского, как он хватался за голову и отчаянным голосом повторял: "Не то, не то!..". Он не сочувствовал ни единой мысли Л.Н.! Несмотря на это, забрал всё, что лежало писанное на столе: оригиналы и копии писем Льва. Из некоторых его слов я заключила, что в нём родилось желание оспаривать ложные мнения Л.Н. Я нисколько не жалею потерянных писем, но не могу утешиться, что намерение Достоевского осталось невыполненным: через пять дней после этого разговора Достоевского не стало».
А в воспоминаниях архиепископа Никона (Рождественского) о беседе с великим русским философом В.С. Соловьевым находим объяснение ненависти Толстого к Православию: «На мой вопрос, давно ли он видел графа Толстого… ответил мне: "…Вы слишком наивны, может ли сей гордец простить какому-то "Назаретскому Плотнику", что Тот раньше его, Толстого, дал миру такое учение, которое преобразило мир, а он, Толстой, при всех своих усилиях успел обратить в свою секту несколько десятков неумных людей и знает хорошо, что его секта рассыплется после его смерти и учение будет сдано в архив, как нелепость..."».
После всего рассказанного хочется спросить у всех переживальщиков, сотрясающих окружающий мир громкими стенаниями по поводу бессердечно жестокой Православной Церкви, так несправедливо поступившей с великим писателем: когда же вы найдёте хоть немножко времени, чтобы ознакомится с воспоминаниями окружавших Толстого людей? И, ознакомившись, перестанете нападать на Православную Церковь со всякими глупыми обвинениями?
Леонид Анатольевич Чепелев, учитель истории, психолог, логотерапевт, Могилёв (Беларусь)
