«Есть какая-то особенная торжественная грусть в этой серединной Руси, тоска обречённого, влекомого промыслом русского по своему голгофскому пути, влачащегося весь долгий свой век, или короткий, – русского, всего лишённого, веками. Даже и простой почтовой связи с миром. Это общая и одновременно частная дорога для каждого и для всех вместе – это именно голгофа России», – пишет Василий Киляков в новой книге «Посылка из Америки»*. В этих пронзительно безотрадных словах бьётся, словно живой оголённый нерв, боль русского писателя. Боль за Россию, за её скрытое пеленой неизвестности будущее и абсурдное настоящее…
В центре прозы В. Килякова – русская деревня; точнее, её беспросветный быт в постперестроечной России – с великим приватизационным облапошиванием, лавиной криминальных убийств, обесцениванием жизни человека, тотальным разграблением государственной собственности, разгулом безнравственности под лозунгом всеобщей свободы и захлестнувшим всё ещё огромную страну катастрофизмом разума и души. И с переходом в годы нынешние – «апогей этой самой “демократии”». Достоверность его повестей и рассказов – фактическая и психологическая – подкреплена большим личным опытом, кровной, «самой смертной» связью с деревенским мiром (именно так!). Однако это вовсе не означает, что писатель механически перенёс на бумагу увиденное и услышанное; под его пером отдельный случай или ситуация обобщаются, позволяя разглядеть в текущей повседневности её глубинную бытийную сущность, а судьбы отдельных людей проецируются на исторические судьбы государства. Само бытописание, часто развёрнутое в сочных этнографических подробностях, отражает и даже возводит в символ острейшие проблемы российской современности:
«О хлебе же – невольно думалось мне, и всё чаще. Хлеб для России – нечто большее, чем просто хлеб. Какая-то мистическая тайна связывает нас с хлебом, этим “телом Христа, за нас ломимым”. <…> …этот хлеб, кроме всего, что сулил он: сытость под кружку молока или мёда, – был всё-таки не просто хлебом, а неким смыслом жизни, символом заботы о людях, о деревне, мостом отсюда – в центральную, в район. Хлеб везут – значит, помнят, думают…»
Обаятельный либеральный диалектик тут же возразит: так то раньше, а сейчас… А что сейчас? Всё по-другому, лучше? Деревня воспрянула духом, оставшиеся в ней крестьяне встали на ноги, молодёжь из городов возвращается к труду на земле или самоотверженный фермер досыта накормил страну? Никоим образом. Разрушение русской крестьянской цивилизации, начавшееся благодаря пресловутой концепции «неперспективных деревень» ещё до т.н. «перестройки», пошло затем семимильными шагами и сегодня продолжается под иезуитски манипулятивным прикрытием «оптимизации», означающей закрытие сельских школ, библиотек, клубов и медпунктов во всеми вытекающими последствиями. Самый яркий для меня пример – моя родина Тверская область, где когда-то добротные, а ныне заброшенные, ветшающие или разгромленные сельские дома укоризненно смотрят пустыми глазницами окон на денно и нощно ревущую автотрассу между двумя столицами. А по обеим сторонам магистрали федерального значения, всего пару-тройку километров вглубь и далее – поруганные и до сих пор не восстановленные храмы, десятки окончательно вымерших сёл и деревень, не нужных даже заевшимся московским дачникам…
* * *
«Деревенская проза», чей расцвет в русской литературе выпал на 1960–1970-е годы, видела в русской деревне истоки народной нравственности, оплот истинной духовности; «материнское лоно, где зарождался и складывался наш национальный характер» (Ф. Абрамов). Василий Киляков развивает её традиции. Только деревня-то в XXI веке другая – умирающая и деградирующая, прежде всего, материально: жители её в прямом смысле отрезаны от остального мира. Бездорожье почти круглый год, автолавка, приезжающая раз в неделю на центральную усадьбу колхоза (до неё надо топать пешком несколько километров зимой – по непролазным сугробам, весной и осенью – по грязи и лужам, летом – под палящим солнцем и грозовыми ливнями), постоянный дефицит хлеба (на всех его часто не хватает), отсутствие почты, медицинской помощи, длительные перебои с электричеством, словом, «разруха, как от бомбёжки». Даже тех, кто «отмучился», хоронят тут по-крестьянски просто, без всяких формальностей в казённых учреждениях. Книга изобилует подобными безрадостными картинами (по стилистике иногда приближающимися к очерку), и они – коллективный приговор, более того – обличение существующего отношения власти к деревне:
«…дядя Андрей, с его многочисленным семейством, всю жизнь проработал за “палочки”, за трудодни. В кузнице он работал вместе с супругой, тучной и всегда весёлой. С ней, как шутил он сам, навострил, наклепал семерых детей, после его смерти разбежавшихся по городам. Тогда селянам было трудно, мучительно-голодно. Но деревня жила и боролась, теперь в этих снежных омётах, кажется, невозможно существование даже и самого духа русского. Все поля, засеваемые тогда гречей, подсолнечником, луком, картошкой, рожью, – всё заросло не то что бурьяном, а уже и березняком невообразимой густоты, так что отсюда, из деревни, поле похоже на занесённое снегом каменистое предгорье…»
От обыденной реальности – ёмко раскрытой истории одной работящей семьи – повествователь органично переходит к типизации, подкреплённой собственными оценочными размышлениями; деревня для него уже не конкретный населённый пункт, а воплощение родной сельщины, откуда исчез бессмертный русский труд сеятеля, и вместе с ним до предела истончилась и вот-вот уйдёт и духовность. Такая манера изложения, внешне спокойная, но наполненная внутренним приглушённым отчаянием, сдержанной, но не срывающейся в эмоциональный перехлёст, надрывностью, даёт писателю возможность избегнуть прямолинейности, навязывания своего взгляда, и одновременно убедить читателя в правде изображённого и правоте сказанного, чтобы заставить его задуматься: «Почему так происходит?»
Идейной и эмоциональной доминантой книги стала повесть «Последние», в тональности которой звучит явная обречённость: «…Две старухи и старик – всё, что осталось от жителей Выселок. Святочные метели замели подворья, задичавшие сады, пепелища, заброшенные избы»; «Корни твои, твоих предков высохли здесь. Они не возродятся уже никогда, как не возродятся те поля, те гектары необозримых рязанских полей, сплошь заросших плотным березняком, заполосовавших так, что, как говорится, “и даже уж не проползёт”, – их не поднимешь теперь, эти земли, ни в три, ни в четыре плуга». Да и сам автор признаётся, что пишет «историю доживания и гибели деревни». Однако пока живы Елизавета, Акулина и дед Кузьма, Выселки не умерли. А живы они потому, что больше ничего не остаётся. Только жить – до последнего рубежа. Как у Василия Белова в «Привычном деле»: «Жись. Везде жись».
Писатель, рискуя вызвать и нападки, и насмешки со стороны духовно опустошённых критиков, описывает явление ему Божьей Матери, которой он поведал мучительные сомнения и раздумья. С литературоведческой точки зрения перед нами – приём психологического анализа, с православной – индивидуальное откровение, утоление печалей и получение нравственного наставления: «Люби и помогай»; в конечном итоге – укрепление в вере. Диалог этот многогранен, обращён к современным и грядущим поколениям, может быть, неоднозначен, поскольку «вся Россия и прежде, и теперь – выживает». Выживет ли? «И вам сберечь суждено и меч, и хлеб. И возвращать всё домой в поте лица своего суждено вам же». Мощный духовно-нравственный заряд, полученный русской литературой от православия ещё в XIX веке, отозвался здесь чистой нотой…
«Последние» удивительно философичны: онтология России переплетается с антропософическими мотивами – с «великим Замыслом о человеке», «Замыслом о себе», с памятью и ностальгией по малой родине; и строки повести наполняются щемящей искренностью:
«Деревня, в которой никого теперь уже не осталось: бабка с дедом давным-давно покинули этот мир, – деревня эта казалась теперь самым реальным, подлинным местом, именно и только тем местом, где стоило жить. И даже более того: имело смысл и было ради чего жить. Жизнь важна не ради самой только жизни – жизни растительной или животной, жизни-подарка. Жизни, “данной нам в ощущении”, в осязании, запахах и в замкнутой системе “раздражение – реакция”. А важна и необходима именно ради того процесса жизни, кипения её и переживаний, в которых созреваешь к Небу. Именно так мне и думалось».
Важная функция рассказчика – быть вольным или невольным свидетелем жарких до резкости и ругани разговоров сельчан друг с другом. Их речь отличается естественной «непричёсанностью», экспрессивным синтаксисом, оборванными интонациями, обилием сочных, метких и выразительных оборотов и словечек, пословиц и поговорок, которые не только приобщают к тайнам и сокровищам русского языка, но и выражают душу народа.
Следуя полученному завету «пиши о важном», В. Киляков прозревает его и в национальной самокритике: нынешних стариков «бесстыдно и нагло обворовали, украли молодость, здоровье, любовь, самую жизнь… Но странно, как бы и не было виноватых. “Время было такое”… Работа да борьба. За кусок хлеба, за выживание. Слушая эти споры, невольно приходил я к мрачным выводам, что все эти старики, ровесники века, не видели ни цели своего существования, ни смысла его».
Тщетное долготерпение и смирение или стоицизм высшей пробы?
* * *
Писатель вывел в книге галерею колоритных полнокровных характеров, пожалуй, уже не крестьян, а доживателей, чей век окончится вне городских ультрасовременных технологий, удобств и преимуществ. Переломное время пробуждает в человеке всякое, не только высокое, но и низменное. Таков объездчик Фома Кукин из рассказа «Капитал», холуй, возвысившийся за счёт служения новоявленным «хозяевам», матерщинник и богохульник, люто ненавидимый односельчанами и наказанный по закону высшей справедливости.
Противоположность ему – старик-кузнец Данила (рассказ «Неугомонный»), к тому же любитель музыки. Пока остальные мужики («ровно через молотилку пропущены: излом да вывих») соображают на троих, он, вспомнив прежнее ремесло, открывает в родном селе кормилицу-кузницу. И если кредо Фомы – «Жив не буду, а капитал сколочу, все мне в ноги упадёте… Поклонитесь…», то Данила, несмотря на ломоту в пояснице и боль в сердце, идёт вечером в кузницу выполнять срочную работу. На ворчание жены отвечает: «Да ведь не для них [заказчиков] ости-то, для России!»
Сразу вспоминается Достоевский: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей»…
Чем люди живы, люди российской провинции нового тысячелетия? Сохранились ли в их сердцах тепло и человечность, любовь и совесть, светлое или тёмное начало движет их думами и поступками? Да, такие люди остались – вопреки всему. Курящие и пьющие, но работящие; не скупятся на крепкое словцо, но в критических ситуациях руководствуются народной мудростью, а также пытаются скрасить горькую жизнь, найти в ней пусть не высшую, но приземлённую, практичную цель. Запоминаются выразительные образы Тимофея Круглова, тешащего окрестную публику всевозможными байками («Балагур»), Стегнея, мастера золотые руки («Стегней и Варька»), деда Терентия, вдоволь познавшего ужасную изнанку войны («Последние»)… Одна из её трагедий – отношение к бывшим военнопленным как к предателям Родины – передана писателем с беспощадной подлинностью («Пленные»). И все они – свидетели бурных грозных времён, в которых и просвета не припомнят. Вот другой дед – Кузьма, заставший ещё коллективизацию, так итожит предшествующие десятилетия: «Ничегошеньки… весёлого не было… А только начальство да дерьмо».
Многообразна и россыпь женских натур, большей частью представляющих старшее поколение: они – жёны, матери и бабушки – умеют сострадать, житейски неприхотливы, порой ворчливы и даже неопрятны, но внутренне обаятельны; гнутся да не ломаются. Хотя и озлобленные, мрачные, непривлекательные типажи среди них тоже встречаются. А тяжёлая доля русской крестьянки, ведущая свою литературную родословную ещё от Некрасова, названа в книге очень ёмко – «худая жизнь»:
«Не с того ли русские женщины в деревнях вечно в чёрном. Сколько потерь, сколько поморили в войнах и лагерях или просто с голоду, добиваясь власти, народу и в первую голову деревенского; сколько мужиков самых лучших, отчаянных и молодых сбили с круга отравленной водкой, и носить не износить матерям, сёстрам эти чёрные шушуны и кацавейки, жакеты из чёрного старинного плюша…»
Жестокая правда… Однако есть в авторском восприятии истории деревни крупный подводный камень. Как же колхозы-миллионеры, «урожай наш, урожай, урожай высокий», механизация и прочие достижения советского сельского хозяйства, «свадьбы с приданым», развитие на селе образовательной и культурной инфраструктуры, устойчивое транспортное сообщение даже отдалённых деревень с районными и областными центрами? Разве всего этого не было?
Но рассудим справедливо: приметы золотого века советской деревни в книге встречаются, например, в повести «Родное пепелище»: «Клуб совхозный каменный, как литой, как крепость, широкий, в два этажа. Их в “застойные” вместо церквей строили на века». Писатель в целом не даёт детальных ответов на вопросы, куда это ушло и почему, но стремится вывести на передний план контраст между прошлым и настоящим: «А вот и больничка при школе – всё цело, только кинуто. Штукатурка отвалилась, зияла содранной кожей, а под ней – плоть “мясная”, красного кирпича…»
Отношение к миру – и личное, и персонажей – писатель раскрывает через восприятие природы, которая входит в его прозу на правах активно действующего лица. Пейзажи у него всегда психологически насыщенны, вызывают гамму настроений, иногда почти одушевлённы. Так, основной герой вышеназванной повести, отслуживший в десантных войсках Антон Волчихин, любуясь цветущими фруктовыми садами, в листве которых играют лучи предзакатного солнца, с наслаждением вдыхая аромат цветущих деревьев, одновременно ощущает тревогу и волнение:
«И было другое, противоположное, горестное чувство: сквозь цветущие яблони, вишни, груши там и сям серыми замшелыми тенями печально полулежали дворовые постройки, ни души там, ни голоса. И никто уже не зажжёт света в этих домах, а в банях не заблестят светом одинокие оконца. Никогда не соберутся девки на лужок возле бывшей конторы, не запоют хором русскую песню…»
Девки, лужок, песни хором – прямо-таки цветной осколок былой пасторали!.. Которой уже нет и, очевидно, не будет. В когда-то живом, одухотворённом пространстве теперь «ни души… ни голоса». Значит, ещё одна частица России при её наружной красоте духовно омертвела и онемела, и на радостные переливы красок ложится печать грядущего апокалипсиса… Доколе?
Писатель не называет причины охватившего Россию духовного кризиса, в который вверг подавляющее большинство её граждан восторжествовавший из небытия дикий капитализм, но зримо и страшно изобразил его последствия. У миллионов людей, выросших и воспитанных в СССР, не было должного иммунитета против заманчивых, но ложных и противных нашему менталитету западных и американских ценностей. Мировоззренческая фальшь, внедряемая в массовое сознание новейшими информационными технологиями, не распознавалась, но быстро деформировала, высмеивала и в конечном счёте перечеркнула, разметала и втоптала в грязь прежние величественные идеалы и ориентиры. И потому орнаментами деревенского бытия у В. Килякова сделались водочный (а чаще самогонный) перегар, табачный дым, пренебрежение былым честным трудом, запоздалые сетования на власть… А то и бесшабашность, переходящая в гниль: «Мы не немцы, мы не турки, можем хряпнуть политурки». По канве подобного существования вырисовывается другая жуткая примета эпохи – бесправие маленького человека. Можно утверждать, что с вместе с реставрацией буржуазного общества в нашей стране, в русскую почвенническую литературу вернулся и метод критического реализма с его обличительным пафосом, разоблачением общественных язв и хищнической сути «рыночного» переустройства. «Посылка из Америки» – прямое тому доказательство: нищая деревня, обездоленный крестьянин – частые объекты изображения в дореволюционной русской классике.
И всё же В. Килякова нельзя считать приверженцем исключительно одной темы. Он уверенно осваивает иные жанровые модификации рассказа. В «Божьей Шишечке» дан портрет чиновника, получившего всевозможные блага, но разъедаемого губительным скептицизмом, переходящим в цинизм; «Будьте любезны» – абрис экзистенциального одиночества, а в «Дочери Севера» торжествует романтическая любовь. Чутко, со знанием детской ментальности показана драма ребёнка, впервые увидевшего обратную сторону охоты («Именины»). С болью пишет он о жутких реалиях т.н. «чеченской кампании» («Несгибаемый Каюмов», «Худая жизнь»). Думаю, не стоит дальше обрисовывать каждый сюжет, иначе что останется читателю?
А ему будет чем заняться. Писатель пошёл на рискованный шаг, широко распахнув двери в свою творческую лабораторию. В обращении «Благочестивому читателю», где соединились и очерк, и публицистика, и авторская исповедь, в размышлениях над рассказами В. Шукшина «И охладеет в людях любовь…» и в интервью «Ищу следы невидимые…» раскрывается его мировоззренческое и творческое кредо. Немало суждений об истории, религии, политике, литературе подчёркнуто полемичны, вызывают желание поспорить, и это сама по себе привлекательная черта. Наша литература в её лучших образцах всегда нацеливала на поиски вселенских истин, заостряя вечные вопросы…
И не следует упрекать Василия Килякова в том, что он «вроде бы запоздал с эпитафией погибающей деревне» (М. Лобанов). Его проза не потеряла, а, напротив, усилила свою актуальность, поскольку каждая из поднятых в ней проблем животрепещет, требует срочных и действенных решений – управленческих и финансовых – не на бумаге, а на деле, причём в общегосударственном масштабе. Повсеместная мерзость запустения на искони хлебопашеских российских просторах, экономическое удушение деревни и изощрённое социальное издевательство над её тружениками, деформация их нравственности от доселе незнаемой безысходности – неумолимая действительность нашего времени. Твёрдый и гневный голос русского писателя должен быть услышан.
Александр Михайлович Бойников, кандидат филологических наук, член Союза писателей России, г. Тверь
*Киляков В.В. Посылка из Америки: рассказы, повести. – М.: ИПО «У Никитиских ворот», 2018. – 552 с.
