В общем-то трагедия. Вообразите: любите вы человека, любите глубоко и беззаветно. И вдруг выясняется со всей очевидностью, что вами любимый человек совершил тяжёлое преступление. Как вы к этому отнесётесь? Как вы будете относиться к этому человеку впредь?.. Разумеется, это два разных вопроса. К преступлению отнесётесь, скорее всего, отрицательно. Но продолжите любить этого человека, если любили по-настоящему. И это не только ссылка на Христа: души наши так устроены!! Но и ссылка: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного... Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него... (Ин. 3:16).
Теперь по теме. Допустим, прежде вы ничего не слышали, да вдруг впервые узнали из цикла статей на РНЛ (правда одного автора; см. последнюю статью), что писатель Иван Шмелёв в Париже в годы гитлеровской оккупации печатался в русско-эмигрантской прогитлеровской газетке. А ещё узнаёте из его эмоционально-интимной переписки, что он приветствовал Гитлера. А ещё узнаете, что его любовно-платонические стихи женщине написаны «явно с ярко выраженной чувственностью». По поводу шутливого стихотворения Шмелёва, которое было написано к Дню ангела любимого человека, критик Шмелёва недоумевает: «зачем православному писателю (и мыслителю) прибегать к таким языческим образам?» Это о Зевсе и весталке.
Всем этим разнородным комплексом прокурорских обвинений зоил Шмелёва обосновывает свой тезис о том, что памятные доски Шмелёву нужно ликвидировать («в Москве, Владимире и Алуште»). Хорошо хоть не бюст в родном его Замоскворечье!
Я люблю Шмелёва — его «Лето Господне», его «Солнце мёртвых», его ранний «Старый Валаам». Если и вы не равнодушны к творчеству нашего крупного писателя и знаете, что Шмелёв расценивал свой труд в эмиграции как миссию (донести до Запада подлинную религию и подлинную культуру), то вы скажете, прознав про негатив: как досадно, что!.. И даже усмехнувшись: досадно, что не состоял во французском Сопротивлении. Но... надо бы разобраться по всем пунктам обвинения.
И разберётесь. Это не сложно сделать. Все, кто хотел быть в теме «Шмелёвского вопроса», разобрались и понимают, что ненависть части белоэмигрантов к нему возникла в феврале 1940, когда Антон Иванович Деникин посетил писателя и пожал ему руку за то, что тот не подписался под «гнусным воззванием», осуждающим нападение Советского Союза «на маленькую героическую Финляндию» (в том протесте интеллигенции слышится что-то знакомое до боли!). Поставили свои подписи известные и уважаемые деятели культуры, в их числе, к сожалению, И. Бунин, С. Рахманинов, Н. Бердяев, Б. Зайцев, В. Набоков...
За подписью к Шмелёву прислали почему-то Марка Алданова (член-основатель масонской ложи «Северная звезда Великого востока Франции», писатель, множество раз номинирован на Нобелевскую премию). Шмелёв после войны объяснился: «Я прочитал протест и — отказался дать подпись. Не мог. Моё отношение к советской власти известно. Но тут, когда вся иностранная печать поливала Россию грязью, — что о Ней писалось! — когда в газетах печатались снимки с «финских кривых ножей», которыми распарывали живот неповинным ни в чем русским парням, моим землякам, москвичам, калужским, тульским... когда Россия, какая бы она временно не была! — в трудном историческом пути, я не мог прибавить себя к числу обвинителей».
На нём потом и отыгрались за четыре художественных произведения и одну литературную статью (о поэте И.И. Новгород-Северском) в единственной газете на русском языке, где русские люди, могли услышать слово Шмелёва о великой исторической Родине. Никаких политических деклараций в его публикациях не было.
Примерно так же, как его уговаривали печататься в парижской газете, так же измором, больного, его заманили на молебен по поводу захвата Крыма Гитлером в 1942 году. В очередной раз подойдя к нему, бросили проникновенно: «Но ведь там Ваш Сережа!».
Его единственного сына большевики умучили, убили в феодосийском застенке в 1921 году. У Шмелёва тогда и возникла мысль: «...я, может быть, могу поехать туда и искать останки... Пусть это безнадежно, но в ту минуту я этим жил – найти и предать земле по-христиански».
Ну да, бросьте в него ещё один камень!
Изгнанничество — жёсткая наука, унизительная. Ремизов назвал эмиграцию бессрочной каторгой... Страсти царили те ещё.
И ещё бросьте камень за то, что был Шмелёв человеком горячим.
В упомянутой переписке с любимой женщиной (отчего-то видится в тех письмах — они опубликованы на православных ресурсах — отсвет «Песни Песней»). Шмелёв в частности говорит о сути православия как истинной свободе, говорит о Достоевском: «Такая нам дана свобода… — ну, выдержи!.. А его герои! Митя Карамазов! Мы — "горячие", по Апокалипсису, нас Господь не изблюет из уст Своих. Мы ищем, путаясь в грехе, грешим в исканиях. Слишком мы степные, вольные, в просторах… Недаром князь Владимир, слишком накрутивший в жизни, — принял такую веру: чувствовал свою стихию. Потому-то и стала Русь — Россией...».
Помните адвоката Фёдора Плевако? Ну конечно, помните. Историю о том, как судили священника, тяжко прегрешившего перед обществом и законом, как долго гвоздил его перед присяжными прокурор, каждое слово — гвоздь стальной в гроб священника! Но вот вышел к трибунке Фёдор Никифорович, меньше минуты говорил, и присяжные, несмотря на все гвозди, вынесли священнику оправдательный приговор. Сказал Плевако всего восемь коротких фраз, последние из коих: «Перед вами сидит человек, который тридцать лет отпускал вам на исповеди грехи ваши. Теперь он ждёт от вас: отпустите ли вы ему его грех?».
Православные люди, не настала ли пора с любовью простить всех — белых и красных, и розовых, «накрутивших» немало? Но не простив в душе каждого — не раскрутим, не разгребём, не покаемся.
Иван Шмелёв в последний день своей земной жизни, измученный травлей, поехал к святым иконам Покровского монастыря в Бюсси-ан-От под Парижем, где и отдал Богу душу.
Помяни, Господи, душу раба твоего Иоанна и прости ему его прегрешения вольные и невольные и даруй ему Царство Твоё Небесное бесценное!
Олег Семёнович Слепынин, русский православный писатель
Впервые материал опубликован в авторском телеграм-канале Альманах писателя.
