«Кто любит, тот будет молиться…»

Дед Архип в драме Островского «Грех да беда на кого не живёт» говорит внуку, болезненному юноше, которому в этой жизни ничто не мило: «Оттого тебе и не мило, что ты сердцем непокоен. А ты гляди чаще да больше на Божий мир, а на людей-то меньше смотри; вот тебе на сердце и легче станет. И ночи будешь спать, и сны тебе хорошие будут сниться... Красен, Афоня, красен Божий мир! Вот теперь роса будет падать, от всякого цвету дух пойдёт; а там и звёздочки зажгутся; а над звездами, Афоня, наш Творец милосердный. Кабы мы получше помнили, что Он милосерд, сами бы были милосерднее!»

Островский с доверием относится к жизни, ведомой Божественным Промыслом, и к человеку, в котором сквозь падшую природу пробиваются Божьи лучи. Здесь истоки пленительного простодушия и терпимости Островского к слабостям и порокам его героев. Он сдерживает авторский нажим и эмоции, не спешит с суровым приговором. Ведая о том, что чаще всего «глас народа – глас Божий», он облачает этот приговор в форму пословицы, освобождая его от всякой «самости», от примеси эгоизма и субъективности.

Именно второй, религиозно-символический сюжет превращает драму «Гроза» в религиозную трагедию. Русский мир в его Калиновском изводе не принимает той жизнелюбивой религиозности, которая переполняет душу главной героини. Реки, леса, травы, цветы, птицы, животные, деревья, люди в народном сознании Катерины – органы живого, одухотворенного существа, Господа Вселенной, соболезнующего о грехах людских. В народной «Голубиной книге»:

Солнце красное – от лица Божьего,

Звезды частые – от риз Божиих,

Ночи тёмные – от дум Божиих,

Зори утренни – от очей Господних,

Ветры буйные – от Святого Духа.

Вот и молится Катерина заре утренней, солнцу красному, видя в них очи Божии. А в минуту отчаяния обращается к «ветрам буйным», чтобы донесли они до любимого её «грусть тоску-печаль».

Но богатые слои купечества, с недове­рием относившиеся к любым переменам, усугубили, дове­ли до крайности ту мироотречную традицию, которая находилась под влиянием формального, внешнего законничества. «Согласно этому воззрению, Царство Божие не только не от мира сего, но и не для мира сего. Мир внешний и вещественный есть лишь временный и томительный плен для христианской души; ей нечего делать с этим миром, в котором она не имеет ни призвания, ни творческих задач. Мир и Бог противоположны. Законы мира и законы духа непримиримы. Двум господам служить нельзя, а господин мира есть дьявол. “Этот” век и “грядущий” век – два врага. И смысл христианства состоит в бегстве от мира и из мира, то есть в неуклонном угашении всего земного человеческого естества...

И когда окидываешь взором историю культурного человечества за последние века и видишь этот процесс отхода масс от церкви и христианства, то иногда невольно спрашиваешь себя, не объясняется ли этот процесс, помимо массового духовного кризиса, ещё и тем, что христианство доселе не побороло в себе этого мироотречного уклона, который учит покаянно уходить от мира и из мира и не учит ответственно входить в мир и радостно творить в нём во славу Божию» (Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. – Т. 1. М., 1993. – С. 308).

Сущность Православия не исчерпывается проповедью смысла, запредельного миру. Подлинное христианство предполагает соляризацию, духовное просветление всего земного бытия. «И не напрасно горят в небе бесчисленные огни, освещающие вселенную. Они говорят о подлинном возгорании жизни, которая вокруг них носится и ими согревается, – говорит русский религиозный мыслитель Е. Трубецкой. – Жизнь нашей планеты и населяющих её существ не будет до конца только вращением вокруг солнца. Отношение к солнцу из внешнего когда-нибудь станет внутренним, – жизнь сама станет насквозь солнечной, как ризы Христа на Фаворе. И этим оправдывается повседневно наблюдаемая нами радость живой твари о солнце, наполняющая поля и леса. Оправдан и подъём жаворонка, и многообразная симфония птичьих голосов, и световая гамма человеческой поэзии. Оправданы бесконечно яркие краски жизни, и радостные, потому что они предвосхищают краски новой земли, и скорбные, потому что они готовят нас к этой радости! Оправдана и всеобщая радость о свете, ибо она – действительный предвестник грядущего всеобщего воскресения и преображения» (Трубецкой Евгений. Мировая бессмыслица и мировой смысл // Вопросы философии и психологии. 1917, кн. 136 (1), январь-февраль. – С. 108 – 109).

Пройдя через грозовые испытания, Катерина Кабанова нрав­ственно очищается и покидает этот греховный мир с сознанием своей правоты: «Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу – всё равно. Да, что домой, что в могилу!.. В могиле лучше... Под деревцем могилушка... как хорошо!.. Солнышко её греет, дождичком её мочит... весной на ней травка вырастет, мягкая такая... птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: жёлтенькие, красненькие, голубенькие... всякие (задумывается), всякие...».

«Смерть по грехам страшна», – говорят в народе. И если Катерина теперь смерти не боится, то, значит, её грехи искуплены. Что же касается самоубийства, которое, по христианским понятиям, страшный грех, то Островский ведь показывает, что в финале трагедии происходит как бы добровольное слияние героини с миром природы, добровольный уход в неё. Смерть Катерины наступает в момент, когда она оказывается единственным достойным исходом, единственным спасением того высшего и чистого, что в героине есть. Эта смерть напоминает молитву юной Катерины в хра­ме природы, возвращая нас к началу трагедии: «Или рано утром в сад уйду, ещё только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу…» Смерть освящается той же полнокровной и жизнелюбивой религиозностью, которая с детских лет вошла в сознание Катерины, религиозностью типично народной, которая в стихотворении Некрасова «Похороны», например, тоже оправдывает и прощает заступника народного:

И пришлось нам нежданно-негаданно

Хоронить молодого стрелка,

Без церковного пенья, без ладана,

Без всего, чем могила крепка...

Без попов!.. Только солнышко знойное,

Вместо ярого воску свечи,

На лицо непробудно-спокойное

Не скупясь наводило лучи;

Да высокая рожь колыхалася,

Да пестрели в долине цветы;

Птичка божья на гроб опускалася

И, чирикнув, летела в кусты.

«Отпевание» совершается не в храме, а в поле, под солнцем вместо свечей, под птичий гомон, заменяющий церковное пение, среди колыхающейся ржи и пестреющих цветов. И «упо­коился бедный стрелок» «под густыми плакучими ивами» со всеми признаками народной веры в его бессмертие:

Будут песни к нему хороводные

Из села по заре долетать,

Будут нивы ему хлебородные

Безгреховные сны навевать...

Не то же ли самое проносится в сознании расстающейся с калиновским миром Катерины? Жизнь в Калинове превращается для неё в прозябание и увядание, в смерти же видится полнота утверждения истинной жизни, которая окрыляла героиню в юности, но которой не нашлось места в мире Диких и Кабановых, в кризисной, буржуазной России.

Катерина умирает удивительно, её смерть – это последняя вспышка любви к божественной основе мира, к деревьям, птицам, цветам, к красоте и гармонии. Смерть преодолевается верой в неиссякаемую силу божественной благодати. Не геенну огненную, а лучистый сол­нечный свет, весеннее обновление ждет Катерина за гробом. Монолог ее о могилушке пробуждает к жизни, застывшие фольклорные метафоры. Народные песни о смерти девушки или женщины, пострадавшей от злого ненавистника или от лютой свекрови, овеяны верой народа в вечную жизнь и бессмертие. Человек после смерти превращается в дерево, растущее на его могиле, или в птицу, вьющую гнездо в его ветвях, или в цветок, дарящий улыбку прохожим. В русской народной сказке о Снежевиночке есть любопытное предание о переходе души в камышо­вую тростинку и розовый цветок. В украинской народной песне поётся о превращении утонувшей девушки в плакучую берё­зу, которая, обращаясь к брату, говорит:

Белая берёзонька – это я молода,

Шелковая трава – моя русая коса,

Чёрный тёрн – мои чёрные очи...

Вот почему после смерти своей, напоминающей не самоубийство, а добровольный уход в мир природы, Катерина сохраняет все признаки, которые, согласно народному поверью, отличали святого человека от простого смертного: она и мерт­вая, как живая. «А точно, робяты, как живая! Только на виске маленькая такая ранка, и одна только, как есть одна, капелька крови».

О том, что православие прощало людям грех самоубийства, а порой даже причисляло таких людей к разряду святых великомучеников, свидетельствуют не только факты массового самосожжения старообрядцев, но и то, что один из вологодских страдальцев, утопившихся в реке, был причислен к лику местночтимых святых и попал в право­славные святцы. Речь идёт о св. Кирилле Вельском. Он был ти­уном у новгородского наместника. «Спасаясь от гнева своего господина, Кирилл бросился в реку Вагу и утонул. Через неко­торое время тело его было, по приказанию того же наместника, найдено и похоронено на берегу реки. Около XVI века тело его, найденное нетленным и поставленное во вновь выстроенную часовню, одарено было чудом, что дало повод установить бла­женному Кириллу местное празднование на 9 июня. Когда мощи вместе с часовней сгорели, празднование было прекращено» (Полный православный богословский энциклопедический словарь. Репринтное издание Т. 2. М., 1992. – Стлб. 1303). Тем не менее «икона праведного Кирилла долгое время находилась в иконостасе тёплого собора, и народ глубоко уважает своего отечественного угодника и почитает до сего времени его память» (Житие святого блаженного Кирилла Вельского //Жития русских святых. Март-август. Т. 1. М., 2004. – С. 627).

Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук