В наше время, после всех пережитых социальных бурь и катастроф разрушения русского государства зачастую так хочется видеть в монархическом прошлом России только самое светлое и достойное, при этом забывая, что и тогда жили такие же, как мы люди со всеми присущими им достоинствами и недостатками.
Понимая, что мемуары декабриста – это лишь один и к тому же субъективный взгляд на прошедшие события более чем двухвековой давности, я всё-таки считаю, что и в них есть то зерно, которое в состоянии нам помочь понимать события, происходящие в России в ХХI веке.
Несколько слов о вышедшей в Иркутске, в «Восточно-Сибирском книжном издательстве» (1991) в серии «Полярная звезда» книге «Записки». Издание подготовлено к печати А.З. Тихантовской, Н.Ф. Кураш, Б.Н. Капелюш. Ответственный редактор Н.Я. Эйдельман. Во вступительной статье А.З. Тихантовской и Б.Н. Капелюш обращают внимание читателей, что воспоминания «публикуются по оригиналу, хранящемуся в ИРЛИ». Иными словами – более позднего вмешательства в их содержание не допущено. Они же предупреждают, что автор «оставил после себя ценнейший источник изучения декабристского движения с самых ранних этапов его зарождения и до поражения».
Давайте вкратце вспомним родословную героя «Записок».
Родителями отпрыска старинного княжеского рода Сергея Григорьевича Волконского, родившегося 8 декабря 1788 года, были: отец – генерал от кавалерии, военный губернатор Оренбурга, член Государственного Совета князь Григорий Семёнович Волконский ещё под руководством А.В. Суворова и Н.В. Репнина доблестно воевал во славу Отечества; мать – княгиня Александра Николаевна Волконская «дочь знаменитого полководца и дипломата фельдмаршала Н.В. Репнина, была статс-дамой и обер-гофмейстериной высочайшего двора, близким другом императрицы Марии Фёдоровны».
Понятно, что сын получает блестящее образование и попадает в высшее петербургское общество. Встаёт вопрос о поиске своего достойного места в этом обществе, о выстраивании собственной карьеры.
Молодого человека привлекает воинская служба.
Русская армия как сейчас, так и тогда отличалась благородством.
«Вышел я из института (Частное заведение институт аббата Николя, который, иммигрировав из Франции в Россию, в 1794 году основал в Петербурге пансион для детей аристократов – В.С.) на восемнадцатом году моей жизни и в начале 1806 года поступил в Кавалергардский полк поручиком. Тогда начался общественный и гражданский мой быт. (…) Во время первого года моего служения самая отличительная и похвальная сторона в убеждениях молодёжи – это всеобщее желание отомстить Франции за нашу военную неудачу в Аустерлице. (…) При конце 1806 года опять возгорелась война с Францией, и кто мог участвовать в оной из петербургской молодёжи, спешили быть причислены к действующей армии».
Реплика о нынешних событиях, происходящих в ХХI веке.
Во время сегодняшних боевых действий на Украине такого порыва в столицах среди детей «правящего класса» не наблюдается. И мы вправе эту тенденцию отметить – потому что их интересы оказались далеки от исконных интересов Родины. Да многие и не считали её таковой, держа в уме совсем иные «земли обетованные».
Волконского назначают адъютантом к графу М.Ф. Каменскому. При боевых действиях на западных рубежах русской армии пришлось отступать. Надолго она остановилась, переправившись через Неман. Любопытная деталь иной эпохи, которая, опять же, имеет проекцию на двадцать первый век.
«В это время прибыл в Главную квартиру император Александр, и, к крайнему нашему сожалению, узнано было, что заключено перемирие и что будет свидание между императором Александром и Наполеоном для трактации о мире. (…) Не буду обсуждать начала и последствия заключённого мира, который приготовил многих европейских переворотов. Он дал нам Азию и Восток европейский и безотчётность, а Европу в полное властвование Наполеона».
Ну, каково? Ничего не напоминает?
Русские войска двинулись в обратный путь. Оценивая моральное состояние «корпусных офицеров», молодой князь с прискорбием отмечает: «Вовсе не было ни в ком религиозности, скажу даже, во многих безбожество. Общая склонность к пьянству, к разгульной жизни…»
Вслед за заключённым миром с Наполеоном последовала война со Швецией.
«Объявление войны имело причиной скрытою то, что король шведский по заключению Тильзитского мира возвратил государю орден св. Андрея, которым был украшен, из негодования за этот мир».
Боевые действия в итоге закончились Фридрихсгамским миром, «которым великое княжество Финляндское присоединено к России».
Далее следовали боевые действия с турками.
Тут любопытен такой эпизод Батинского сражения, описанный Волконским. Русские войска заняли турецкий лагерь, спешно покинутый неприятелем. В палатках остались запасы и имущество.
«Наши молодцы поживились многим, и вот анекдот, которому я был лично свидетель. Не помню, какого полка пехотного рядовой забрался в одну палатку, вероятно, где помещался войсковой казначей, и сделался хозяином груды мешков с золотой и серебряной монетой. Но вместо того, чтобы воспользоваться один этой несметной для него наживой, он вот как хозяйничал оною. Он поднял полы палатки и призывал всех проходящих в разброде всяких солдат по лагерю и наделял горстями монет каждого, не помня о чёрном дне, ожидающем русского солдата при отставке… и так щедро наделял каждого, что проходивший мимо его ротный командир остановил его расточительность и едва спас в пользу счастливца несколько мешков. Я сказал в пользу этого солдата, но сохранена ли ему остальная его добыча, за это не ручаюсь. Этому происшествию я сам был свидетелем».
Тут так и хочется заметить: ну кто ещё поступил бы с доставшимся богатством подобным образом, как не русский солдат. Потому и завоёванную Европу в двадцатом веке мы не грабили, а, напротив, выращенный хлеб невероятным трудом русских женщин и подростков, которые и сами-то не доедали, голодали, отправляли в огромных количествах побеждённой Европе.
Другой сюжет результата победы.
«Я и мой товарищ были назначены для получения оружия… Турки гуськом подходили, мы считали численность их, они кидали в кучу оружие… нам двум положено было сдать по числу вышедших из редута оружие приёмщикам, назначенных для препровождения этого оружия в Сербию для вооружения тамошнего населения, свергнувшего иго турецкое… Без разбора кидались и богатые сабли, ятаганы, разного рода кинжалы и простые. Часто порождалась у меня мысль присвоить себе отличное оружие, но это было бы изменение моему долгу. Многие знакомые подъезжали и просили меня позволить им кое-что выбрать, но я (отказал – В.С.)».
И лишь генерал-майору Резвойву князь разрешил взять турецкую саблю, «отлично и богато отделанную», с условием, что свою генерал кинет в кучу трофейного оружия. Так русские офицеры блюли честь, распоряжаясь завоёванным своей кровью оружием, к тому же передаваемым для вооружения другого народа.
Тут невольно мне пришло на память, как уже в ХХI веке министерство обороны России передало Сербии десятки новейших танков и бронетранспортёров, за свой счёт туда их перевезла, на что в благодарность Белград стал продавать ракеты для РСЗО украинской армии, воюющей с Россией. Но это так, отступление от главной темы.
Отечественную войну 1812 года князь Сергей Григорьевич Волконский встретил в чине флигель-адъютанта государя. Вот как он описывает те чувства, что владели многими русскими в этот период.
«Ни славные дела Финляндской компании, ни славные победы над турками, ни мир Абоский, ни предстоящий мир с Турцией, готовой к уступкам нам, не ослабляли чувства мщения к французам и ненависти к Наполеону. Дружное желание отмстить объяло все сердца… (…) С начала весны гвардейские полки начали выходить из Питера, через день по одному, провожаемы, ободряемы царём… Громкое «ура» встречало царя, и то же «ура» отвечало ему на слова «добрый путь». (…) Тут не было ничего приготовленного, всё чистосердечное».
Путь молодого князя в свите императора лежал в Вильно.
«Император Александр по свойственному ему в высокой степени уменью очаровывать людей, умел приласкать всех местных жителей литовского края. Поляки толпились около него, уверяли в их преданности ему и, воспользовавшись его расположением, получили награды, знаки отличия, словом, расчётливо воспользовались временем для них удобным, заверяли в их преданности российскому престолу, но не менее того таили врождённую ненависть и, как увидим вскоре, были расположены к измене… Совокупность пребывания царского и Главной квартиры (Главная квартира 1-й армии, которой командовал генерал от инфантерии Барклай де Толли – В.С.) сосредоточила в городе народ всяких чинов и управлений как военных, так и гражданских, а близость царя к местным жителям – много литовских помещиков, столь нагло и неблагодарно отплативших ему за его милости в самом скором времени».
Пройдут века, но в сущности польской политики ничего не изменится. Клянчить для себя благ, а затем плевать в руку дающую – национальная вечная черта нравственного облика польского панства.
В противоположность полякам С.Г. Волконский приводит факт противоположный – в то время преданности евреев российскому престолу.
«Не доходя до Витебска… внезапно явились к Винценгероде (Фердинанд Фёдорович, барон, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, итальянец на русской службе с 1797 года, в 1812 году командовал отдельным отрядом, по «высочайшему повелению» князю надлежало «состоять в его распоряжении», так как «государь император оставил армию и через Москву обратно поехал в Петербург», дабы прекратить «многие интриги» двора в Главной квартире – В.С.) несколько евреев и привели ими захваченного французского кабинет-курьера, ехавшего из Парижа к Наполеону. Этот курьер с депешами, при нём находящимися, отправлен был в Петербург. (…) Я об этой частности упоминаю как факт преданности евреев в то время России. И точно, смелость трусливых евреев,… схватить курьера и представить его в русский отряд было дело смелое и заслуживающее быть упомянутым…».
Русская армия отступает под натиском наполеоновской, в которую собраны силы почти всей Европы.
Отдельная тема, как ведут себя во все времена, вторгшиеся на территорию России захватчики, являющиеся представителями «просвещённой» Европы. Читаешь факты из «Записок» князя Сергея Григорьевича, и невольно переносишься памятью из девятнадцатого века в век двадцатый, а затем и в двадцать первый.
«Наш отряд переночевал в Самойлове, и мы могли обсудить зверские поступки неприятеля с безоружными жителями, бесполезный грабёж в господском доме и поругание святынь в церкви. И такое святотатство во многих местах, посещённых французами, нами встречалось».
Было ли русское дворянское общество всё патриотично? Отнюдь нет. И в те времена достаточно было почитателей «европейских ценностей», пресмыкающихся перед ними, но и поплатившихся за подобное заблуждение, в благодарность получивших предательство тех, кого облагодетельствовали.
«…Княгиня Голицына, давно уже перешедшая в католицизм, всегда жила в Самойлове летним временем, окружённая французскими аббатами. Простонародье убеждено было, что эти аббаты навели на Самойлово французскую рать».
Настал самый тяжёлый момент в Отечественной войне – русские оставили Москву.
Кажется, сколько об этом уже написано, и всё равно каждый вновь прочитанный документ имеет свою неоспоримую ценность, объясняющую особенность русского менталитета, который не только иностранцы, но и мы сами не в состоянии односложно сформулировать.
Как утверждает князь – боевой дух русской армии не был сломлен «даже тогда, как стало известно, что Москву передаём без защиты неприятелю… и что великая жертва, приносимая благу отечества, необходима».
«Из Главной квартиры наш отряд принял назначенный путь, и мы шли, кружив около Москвы, двое суток. Зарево пылающей Москвы так было сильно, что ночью мне было без затруднения читать донесения, составленные от отряда по разным путям; кружили мы от Москвы в 10-ти или 15-ти верстах расстояния, посылали в самую Москву разъезды приводить нам оттуда пленных…»
Приведу здесь и замечательный ответ государя на известие, привезённое ему графом Орловым-Денисовым, посланником от Винценгероде, об оставлении Москвы. Князь С.Г. Волконский утверждает, что ответ императора Александра предназначался тоже Винценгероде:
«Винценгероде, прочитав его, обратился к присутствующим, а именно Александру Харитоновичу Бенкендорфу и Льву Александровичу Нарышкину, и сказал, передавая нам это письмо: "Видите, какого императора имеет Россия и мы". Боюсь умалить содержание письма и чувств его при столь неожиданной вести, но они так резко впечатлились в моей памяти, что я полагаю, что довольно верно их передам. Вот они (Далее текст идёт на французском языке, однако в сноске внизу страницы есть перевод на русский язык – В.С.): "Генерал! Я не могу понять, что заставило генерала Кутузова отдать Москву врагу после победы, которую он одержал при Бородине. Но одно я могу вам сказать – пусть мне пришлось бы в поте лица обрабатывать клочок земли в самой глубине Сибири, я никогда не соглашусь заключить мир с непримиримым врагом России и моим". Генерал Данилевский относит содержание этого письма, как обращение к генералу Кутузову, я могу утверждать, что оно написано генералу Винценгероде. Это письмо я держал в своих руках».
Был на этом участке военной компании ещё и такой факт, описанный Волконским. Тогда парламентарием от французов на аванпосты русской армии «под парламентским от французов флагом» явился действительный статский советник Яковлев (Иван Алексеевич, отец А.И. Герцена – В.С.), который был хорошо знаком с Винценгероде, который «приказал приближённым при нём, в том числе и мне, быть свидетелем его свидания с Яковлевым. (…) Тогда Яковлев объявил ему, что оставшийся больным в Москве, при занятии города французами Наполеон, имевший о нём сведения как о бывшем русском посланнике при короле Вестфальском в Касселе, вызвал его к себе и поручил ему для передачи русскому императору от себя письмо и вместе с тем выразил, что он, Наполеон, желает войти в переговоры о замирении с императором Александром…»
На это Винценгероде ответил: «Предложение к миру не может прилечь к сердцу ни государю, никому из его верноподданных, и потому письмо, вами вручённое, перешлю к государю, но вместе и вас арестованным».
Далее известно, что «государь отправил не распечатавши письмо Наполеона к Кутузову для возвращения в том же виде на французские аванпосты…»
Теперь мы можем говорить о непоколебимых традициях в военной истории России. Ибо и во второй Великой Отечественной войне тогда Советская Армия во главе со своим главнокомандующим И.В. Сталиным не пошла ни на какой унизительный или хитрый мир, и можем быть уверены (так хочется тут не ошибиться!), что и с сегодняшним Верховным главнокомандующим армия Российской Федерации доведёт дело до безусловного победного конца.
Неплохо бы эти факты бывшим «партнёрам» почаще напоминать.
Однако какая бы война ни шла, тыловая бюрократия живёт по своим правилам и законам. Нам много известно о случаях, когда во время военных действий героически сражавшимся воинам, солдатам и офицерам, приходилось оправдываться по каким-то, с точки зрения здравого смысла, нелепым обвинениям, выдвинутым против них. О подобном случае вспоминает в «Записках» и С.Г. Волконский.
«Общей нашей целью было при каждом отступлении истреблять всякие запасы продовольственные, поручил мне Винценгероде истребить винный подвал заранее, чтоб в случае с бою оставления Клина не дать повод отступающему отряду к беспорядку». С несколькими казаками князь поручение выполнил. Однако «в 1817 году (…) получил я запрос из Московской казённой палаты, чтоб дать отчёт, почему я решился на такой поступок, принёсший столь значительный убыток казне, и имел ли я в оправдание письменное на то повеление, которое и обязывали меня представить в оригинале».
Далее из этой ситуации Волконский делает такой справедливый вывод.
«Когда вся Россия жертвовала последней копейкой и, можно сказать, последним взрослым человеком, что тут было беречь барские выгоды доходов, тем более, что по вероятности того времени и малозначительности нашего отряда надо было брать то, чтоб оное не поступило назавтра неприятелю».
Разбирательство этого дела последовало после военной победы.
А вот как описывает князь другое происшествие, случившееся во время боевых действий, когда воистину решалась судьба России.
Изюмскому гусарскому полку в имении генерал-адъютанта Балашова управляющий «не только что отказывается в выдаче («фуража и людского продовольствия» – В.С.) по ассигновке, но выгнал фуражированную команду», и отправил нарочного с жалобой «на действия военного управления». Об этом командованию написал подполковник Розенберг. Князь доложил о случившемся Винценгероде, и тот распорядился «приказание передать Розенбергу, чтобы он, если ему не хотят дать назначенное мирным путём, чтобы он бы взял вдвое силою». И добавил: «Грустно будет, если приближённые к царю не будут давать пример пожертвований и особенно в предстоящих обстоятельствах, потому что не нужно теперь беречь русским то, что завтра, если сохранено будет, может быть взято французами».
И тут Сергея Григорьевича, что называется, прорвало. Он эмоционально и с горечью уже от себя даёт случившемуся такой комментарий.
«Но вопль чиновников, которым препятствовал Винценгероде делать закупы по фабулярным ценам, и таковой же вопль господ помещиков, которые как тогда, так и теперь и всегда будут это делать – кричать об их патриотизме, но из того, что может поступить в их кошелёк, не дадут ни алтына, – этот вопль нашёл приют в Питере…»
Господи, как всё это современно к сегодняшним дням, переживаемым Россией!
На эти «вопли» отреагировал граф Аракчеев, прислав Винценгероде «в выражениях весьма учтивых» запрос, на который командующий отвечать не стал, а «написал письмо прямо государю» и отправил в Петербург с этим посланием Волконского. Тот задание с честью выполнил. Государь расспросил князя о том, что его заботило. Сергей Григорьевич в «Записках» уверяет, что запомнил тогда сказанное монархом «слово в слово», потому и приводит услышанное тогда в своей книге.
Например, на вопрос императора Александра о духе армии и народа последовал самый удовлетворительный ответ, в отличие от такого же вопроса о дворянстве.
«"А дворянство?" – "Государь! – сказал я ему, – стыжусь, что принадлежу к нему: было много слов, а на деле ничего". Государь тогда взял меня за руку и сказал: "Рад, что вижу в тебе эти чувства; спасибо, много спасибо". И кончил разговор…»
Начались дни ожидания ответа. На шестой день в шесть утра приказано быть во дворце. На этой встрече государь сказал, отдавая посланцу ответное письмо:
«Вот тебе письмо к Винценгероде, он поймёт меня… но в ходе дел административных надо им давать общий ход, и потому как те бумаги, которыми он был недоволен, так и те, которые вперёд могут быть не по мыслям и сердцу… класть их под красное сукно и не давать исполнения…»
И далее очень важное, показывающее, какая непростая обстановка существует во всякой властной структуре, даже в той, когда вся полнота власти в руках монарха.
«Через несколько часов потребует тебя для отправления граф Алексей Андреевич, ты не говори, что я тебя требовал к себе и что ты получил от меня конверт для вручения Винценгероде».
Эту ситуацию князь объясняет так.
«Я указываю на эти последние слова как странный факт, что государь себя подчинил какой-то двуличной игре с Аракчеевым, и как доказательство силы его у государя».
В дороге на станции Вышневолоцкой от фельдъегеря Волконский узнаёт ошеломившую его весть: Винценгероде и Л.А. Нарышкин в плену у французов.
В книге довольно подробно описано случившееся. Я лишь приведу реакцию на произошедшее пленение Кутузова, который сделал следующее сообщение, «что за покушение на жизнь Винценгероде отвечают жизнями все генералы французские, у нас в плену находящиеся».
В итоге Наполеон пленников решил отправить в свой тыл, но они в скорости были отбиты русским отрядом.
Но вот Москва освобождена от европейских варваров, явившихся на русскую землю как всегда грабить и убивать.
«Вид сгоревшей Москвы, поругание, сделанное французами в храмах божьих и над стенами Кремля, были горькие впечатления и… утверждали в каждом русском… горячее желание изгнания врага из отечества. Развалины горевших домов, поруганные соборы, церкви, в которых большей частью были конюшни или казармы, ободранные иконостасы и в соборах мощи православных наших угодников, вынутые из рак, брошенные посреди околевших лошадей или умерших трупов, было горькое впечатление, но при этом с каким-то благоговением взирал на образ Святого Николая над Никольскими воротами. Близ самих ворот был устроен пороховой взрыв, который при действии косвенным направлением над образом произвёл взрыв стены. Стекло образа было покрыто пылью, и как оно осталось невредимо от взрыва, почти коснувшегося до изображения угодника, – это просто чудо».
Итак, русская армия начала изгонять захватчиков со своей территории.
Вскоре, перейдя границу, вошла в земли Пруссии.
«Везде нас встречало местное начальство и народ как избавителей от ига Франции, а нашим войскам приказано было обходиться с жителями дружелюбно, за что и долго смотрели… (…) В Герлице при встрече нас местным начальством Винценгероде объявил депутации, что мы не неприятельское для них войско, как он всегда выражал с самого входа в саксонские владения, и прибавил, что буде вопреки данному русскому войску приказанию сделана была хоть одному жителю обида, то всякий имеет право свободного к нему доступа с жалобой».
Не могу не выписать и такой эпизод из «Записок», показывающий духовное состояние русского воинства.
«Во время стоянки нашей в Лейпциге настал день святой Пасхи. В Лейпциге есть греческий православного исповедания монастырь… Малое помещение церкви монастыря едва позволило генералитету и полковым командирам и штабу быть при служении в оной, но войска всего корпуса были сосредоточены… перед монастырём, и при известном провозглашении по церковному чину «Христос воскресе» духовенство соборно вышло из церкви в сопровождении корпусных командиров… и провозгласило перед войском… тёплую для каждого христианского сердца молитву «Христос воскресе», а для нас, русских, ещё более горячую, ибо она для нас и религиозная, и отечественная… это была для всех присутствующих русских минута восторженности, а для скопившихся жителей города – небывалое зрелище. Потом войска были угощены обычным завтраком пасхальными двойною порциею водки, а генералы, штаб- и обер-офицеры – завтраком у корпусного командира, и обычное «Христос воскресе» и «Воистину воскресе» переходило не только с уст, но, могу сказать, вырывалось у каждого из сердца».
То же было и в Дрездене, «где жители нас приняли не только радушно, но с восторгом». Или во время перехода из Бремена до Дюссельдорфа: «Шли мы краем дружелюбным, ненавидевшим владычество французов и принимавшим наши войска и нас не только дружелюбно, но в восторге. В городах нам были встречи не только от местных правительственных лиц, но от жителей, и в некоторых местах депутации женщин выходили нам навстречу и раздавали венки».
Ох уж эта Европа! Как легко мы прощали и прощаем ей всяческие истязания над нашим отечеством, над русским народом. А то ещё и каемся, что не совсем нравственно поступаем с тамошними властями. И это после того, если говорить о компании 1812 года, что только что, своими глазами наши офицеры и генералы видели, что эти варвары сотворили в Москве с русскими святынями.
Сергей Григорьевич вспоминает такой случай во время его пребывания в Кёльне и Лютихе. Встретившийся ему там Бенкендорф «задал блистательный обед». «Возвратясь в занимаемый мною отдел, я сказал при мне состоявшему корнету: "А ведь мне надо отплатить обедом и угощением, а в кошельке довольно пусто, просто нечем уплатить этот расход". Но он мне отвечал: "Да ведь этот расход не из кошелька Бенкендорфа уплачен, а просто отнесён за счёт городской…"» На таком принципе был устроен и ответный обед. И вот по прошествии времени князь кается:
«Я передаю это обстоятельство с полным негодованием на мой поступок, вовсе неприличный, бессовестный по теперешним по моим понятиям… хоть во вражьей стране, но что мы не должны были так действовать…»
Однако читая «Записки» князя С.Г. Волконского, я вспомнил и ещё об одном аспекте всякой войны.
Кроме наступлений и отступлений, побед и поражений, огромного количества смертей и захвата богатой добычи (материальных ценностей и вооружения) существует и вот это.
«Наконец, скажу и словечко о себе, чтоб выказать, что человек весьма падок к тому, что клонится к его честолюбию. Я, кажется, позабыл сказать, что 15-го сентября 1813 года я был произведён в генерал-майоры, а теперь в Франкфурте пожалован в кавалеры ордена св. Анны 1-го класса. Итак, начав Отечественную ротмистром гвардии, хотя уже тогда флигель-адъютантом, я получил с того времени чин полковника, Анну 2-ой, а потом с бриллиантами, третьего Владимира, Георгиевский крест и в Франкфурте Анну первой степени, конечно, всё это выше моих заслуг», – в итоге этого перечисления скромно замечает князь, вспоминая свою молодость.
Были в это время у С.Г. Волконского и отлучки в Петербург.
«Приехав одним из первых возвратившихся из армии при блистательной карьере служебной, ибо из чина ротмистра гвардейского немного свыше двух лет я был уже генералом с лентой и весь увешанный крестами…», – повторяет ранее сказанное в своих мемуарах автор. Хотя в данном случае всё сказанное князем имеет иной акцент.
«Надо сказать при этом, что вообще всё, что мы хоть мельком видели в 13 и 14 годах в Европе, вообще врастило во всей молодёжи чувство, что Россия в общественном и внутренне политическом быте весьма отстала и во многих вродило мысль поближе познакомиться с ней».
И вот молодой князь, генерал, послуживший в войсках, повоевавший («без хвастовства сказать, с явными заслугами») оказывается вольным человеком в центре той самой передовой (уже коли Россия отстала) Европы.
«Император Александр, главный деятель войны 12, 13 и 14 годов, основатель, двигатель и охранитель коалиции, свергнувший с престола… Наполеона, Александр по всей справедливости должен бы был играть на конгрессе первую роль, но и тогда враждебные России Англия и так же шаткая в союзах Австрия всячески старались противудействовать намерениям, требованиям императора России. Деятели этих государств: …Меттерних от Австрии и самонадеянный сам собою и за Англию Кестльри, действуя заодно с хитрым представителем Франции Талейраном, во всём противоборствовали видам Александра не только в пользу России, но даже и в видах его для Европы… Весьма замечательно, что как сначала было доложено, что Франция без голоса распорядительного в делах конгресса, а лишь с голосом совещательным, хитрый Талейран умел себя поставить так, что сделался главным деятелем. Это было общее мнение государственных людей, следивших и имеющих способы обсуждать действия конгресса».
Нельзя исключать, что на подобный исход дела имеют свои надежды и нынешние властные круги Запада, по завершении «украинского конфликта». Ведь вот не учли же в СССР опыт включения в состав империи Царства Польского.
«Император Александр дал на обсуждение выгод и невыгод для России присоединения Польши и эту работу поручил Разумовскому, Штакельбергу и Штейну, порознь каждому. Первые два как царедворцы представили материалы в пользу присоединения как отдельного королевства – любимая мысль Александра. Штейн же против, и при сильных доводах, а если уже решено будет соединение – не как отдельного королевства, а как губернии, входящей в состав коренной России… немец отстаивал прямые выгоды России и предугадывал всю невыгодность для России состояния при русских Царства Польского, вполне после сказавшуюся».
При крушении СССР сказалось разделение «тела империи» на самостоятельные союзные республики.
Тут хочется коснуться и извечной болезни русского общества: убеждённости в собственной неполноценности по сравнению с представителями Запада. Сколько об этом уже писано переписано, сколько сказано пересказано, а преодолеть эту болезнь никак не удаётся.
Читаешь мемуары, написанные в девятнадцатом веке о событиях и вовсе начала оного, а будто в наши дни возвращаешься.
«Положение нас, русских, было довольно щекотливое в Вене во время конгресса. Наш император, при беспрестанных отличительных приветствиях ко всем к иностранцам, не тот был к нам, и казалось нам, что он полагал, что мы в образовании светском отстали от европейского. Полный учтивости к каждому прапорщику, не носившему русский мундир, он крутенько с нами обходился (напомню, что князь боевой генерал, принимавший участие в кровопролитных сражениях – В.С.), так что мы нехотя отказывались от приглашений дворцовых и высшего круга и более жили в среде соотечественников…»
Начинается в «Записках» С.Г. Волконского отражение периода окончательного поражения Наполеона. Русские войска в Париже. Воинам указано «со строгим предписанием без обидной стоянки жителям». И то – это в русских землях можно грабить, убивать, осквернять церкви, разорять усадьбы и монастыри. А тут цивилизация, Европа, грубого слова не смей сказать. А и скажешь, так скоро найдётся рука своего же офицера, которая непременно для вразумления съездит по хамской русской роже. Знай своё место, понимай, куда пришёл. И это должен был понимать солдат, который только что видел, что творилось на исконной земле, политой потом и кровью многих поколений его предков.
Да, русским «обидеть» убийц и захватчиков было нельзя. Зато другим «цивилизованным народам» можно. В 1815 году Сергей Григорьевич вновь во французской столице после окончательного разгрома сторонников Наполеона.
«Политический быт Парижа, – замечает князь, – уже был не тот, что при занятии этой столицы союзными войсками в 1814 году. Занятый англичанами и пруссаками до прибытия в оный императора Александра, тут уже не было беспристрастного попечительного охранения, вызванного им при первом занятии Парижа. (…) Всякая местная власть была подчинена прусскому или английскому надзору… и хотя с прибытием Александра это сверхъестественное положение немного стало не столь обременительным, но всё-таки было тяжкое для французов».
Волконскому невыносимы нравственные страдания французского народа. Он осуждает даже то, что из галереи Лувра украденные, ограбленные «из разных мест Европы при завоевании местностей французскими войсками» в течение почти четверти века художественные ценности, картины прежние владельцы начали увозить обратно к себе на родину. И ведь находит своему осуждению оправдание: «Конечно, эта плата была такою же монетою, но в художественном отношении, для пользы науки сосредоточие этих образцовых произведений в одном храме художеств, можно сказать, европейском, должно бы было иметь перевес».
Тут я предлагаю вспомнить совсем недавнее перемещение во Францию древних русских икон из Киева всё под тем же «благовидным» предлогом – спасения от недостойных их иметь варваров.
Вновь князь обеспокоен потревоженной гордостью парижан.
«Мера эта (возврат владельцам украденных у них ценностей – В.С.), оскорбляющая народную гордость (оказывается, не грабёж и воровство оскорбляют гордость, а совсем иное – В.С.), не могла быть принята без военных предосторожностей… (…) Я из любопытства присутствовал при этой… печальной, погребальной искусству церемонии и видел, как подобно гробовому выносу исторгались из храма искусств европейского эти образцовые произведения для отправления в какой-либо закоульный монастырь…».
Невозможно поверить, что это написано русским человеком, на глазах которого те же французы осквернили, уничтожили, вывезли ограбленным огромные художественные ценности его народа, который он как бы заранее ставит в ничтожное положение перед другими европейскими народами. Вот с этой убеждённостью ещё полтора века «образованные европейцы» грабили народы всех других стран и континентов. Мы выше всех, у нас есть право, потому что мы «живём в райском саду, а остальной мир в джунглях» (по словам бывшего главы внешнеполитического ведомства Евросоюза Бореля).
По возвращению в Россию в итоге С.Г. Волконский получает назначение служить в Харьковской губернии. «…Бригадная моя квартира была назначена… в город Сумы». Там расположился 2-й кавалерийский резервный корпус. «Во время этой стоянки (1817-1818 гг. – В.С.) дошли мне вести о речи императора Александра на первом в царствовании его Польском сейме, в котором слово его о намерении его распространить и в пользу России вводимый им конституционный порядок управления сильное произвели впечатление в моё сердце… с этой поры думы моей жизни приняли другое направление…»
Какое? Да вот объяснение: «Чтобы Отечество выдвинулось из грязной колеи внутреннего его быта». Прямо заметим – не лестную характеристику даёт своему Отечеству молодой генерал. Во всяком случае, описывая в преклонных летах то время, он, как видим, мнения своего не изменил. Потому естественным кажется, что в Киеве на квартире начальника штаба 4-го пехотного корпуса Михаила Орлова, товарища по юным годам, а после и по «боевой бивачной жизни», Волконский входит в круг «образованных людей, как русских, так и поляков», «круг людей, с которыми имел я ежедневные сношения, вытеснил меня к новому кругу убеждений и действий», «познакомили меня с многими поляками… и молодёжью из Варшавы и Царства Польского».
Сергей Григорьевич не скрывает, к чему эти контакты его привели, к каким политическим взглядам и устремлениям.
«В это время учредилась в Киеве масонская ложа… соединённых славян. (…) Мне было предложено быть почётным членом этой ложи, и я в приёмном заседании на это звание говорил благодарственную речь… за честь мне доверенную и какие великие последствия истекут из добровольного соглашения между поляками и россиянами и составить одно нераздельное целое…».
Далее в Тульчине «круг людей, мыслящих и мечтающих о преобразованиях политического внутреннего быта в России». Тут князь получает предложение «вступить в члены общества… «Союз благоденствия», а более известного под названием «Зелёной книги». Со вступления… я сделался ревностным деятелем…» Цель деятельности – изменить жизнь в империи так, чтобы она стала полезной «родине и гражданским преобразованиям, поставляющим Россию на уровень гражданского быта, введённого в Европе и тех государствах, где начало было не власть деспотов, но права человека и народов…»
Ну, каково? Чем отличается русский либерал XXI века от политического собрата века XIX? То же презрение к собственному государству, то же преклонение перед Европой, несмотря на то, что оттуда для Русской земли в то время пришло самое великое зло, ввергнувшее континент в огромную войну, в которой наиболее пострадавшей оказалась Россия. И даже пролитые потоки крови в той же Франции это любование Европой не поколебало у «образованного и мыслящего» слоя российского высшего класса.
Известно, что два тайных общества существовало в России. Волконский состоял в Южной думе, хотя существовала ещё и Северная. Конечно, связи их были самые тесные, но являлись и отличия. Например, как замечает Сергей Григорьевич, «цареубийство должно быть в Южной думе принято основным правилом (…) Как обуздывающее предохранительное средство к удалению из членов общества; согласие, уже не дававшее больше возможности к выходу… за первоначальное согласие».
Мне кажется, жажда цареубийства на юге в большей мере связана с присутствием в обществе именно поляков, то бишь – «образованных европейцев». Эту мысль, собственно, отчасти подтверждает и сам князь.
«У нас на Юге шло всё дружно, и кроме пропаганды… Южная дума взошла в сношения… с тайным обществом польским».
Уже тогда заговорщики подумывали о территориальном разделении России. Мотивы тут были разные. Вот как вспоминает князь свой разговор в Тифлисе с А.И. Якубовичем. Произошло это во время поездки на воды, совмещённой с поручением Верховной думе Южного общества «узнать положительнее о дошедшем слухе, что на Кавказе и в самой главной квартире в Тифлисе существует общество, имеющее целью произвести политический переворот в России». Вот в разговорах с Александром Ивановичем, Сергей Григорьевич и услышал, что во главе предполагаемого переворота мог быть задействован А.П. Ермолов, так как в тайном обществе «участвуют большая часть приближённых в его штабе».
А.И. Якубович, по словам Волконского, не выявил желания объединить Кавказское и Южное общества для их совместной деятельности:
«Действуйте, и мы будем действовать…, а когда приступить к явному взрыву, мы тогда соединимся…, а при неудаче общей здесь край и по местности отдельный, способный к самостоятельности… при непредвиденном случае неудачи отпадения оного от России за нами много земель для нашей безопасности».
Польские члены тайного общества продвигали свой политический и территориальный интерес. В январе 1825 года состоялась общая встреча депутатов по согласованию главного дела. По словам Пестеля: «на обоюдных правилах устроить восстание не в отвлечённых мыслях, а на деле». Потому он на их желание знать, «согласно ли наше общество к присоединению к Польше, как они выражались, отторгнутых от неё ныне губерний», ответил довольно категорично: «Вы ищите совокупных действий с нами, что издавна русское, то должно остаться русским; мы по национальности составим федеративное целое, не требуйте замысловатых уступок» (имеется в виду Смоленск, земли Малороссии и т.д. – В.С.).
Продолжались тесные контакты между Южным и Северным обществами. Но тут были приняты «целью их действий различные направления». То, к которому принадлежал Волконский, своей целью считало «демократический переворот». Второе – «монархический конституционный».
Наивность южан местами поражает: «…при удаче переворота учредить временное правительство на три года, а впоследствии отобрать от народа или через назначенных от него доверителей, чего и что хочет Россия» – так они мечтали переустроить политическую власть на территории огромной империи. И всё ради того, чтобы совершить «святое дело освобождения (России – В.С.) от векового самодержавия».
И это притом, что вот какую характеристику правившему тогда представителю династии Романовых даёт сам заговорщик, князь, молодой генерал, представитель высших петербургских кругов, блестяще образованный, обласканный властью С.Г. Волконский. На мой взгляд, высказывания Сергея Григорьевича крайне интересны и важны, потому приведу довольно большой абзац из его «Записок» целиком.
«Тут нахожу место… высказать моё предположение, что бы воспоследовало с членами тайного общества, если бы Александр Павлович не скончался в Таганроге. Хоть apriori заключают, но я убеждён, что император не дал бы такой гласности, такого развития событию о тайном обществе. Спасено бы было несколько двигателей оного, которые бы, может, сгнили жизнью в Шлиссельбурге, но он почёл бы позором для себя высказать, что была попытка против его власти. Гласность, приданная нашему делу, намеренная, возвеличила нас пред современниками и потомством. Может, я ошибаюсь в моих заключениях, но это моё убеждение: огонь под спудом не только не виден, но погаснет».
Такого рода суждения у автора «Записок» не родились на пустом месте.
«В октябре 23-го года государь делал смотр Второй армии, и я, быв бригадным в этой армии, был на этом смотру действующим лицом. Увиденным государь остался доволен, а вот командующему бригадой высказал нечто настораживающее: «По-моему, для вас выгоднее будет продолжать оные и не заниматься управлением моей империи, в чём вы, извините меня, и толку не имеете».
Значит, слух, который уже ходил в определённых кругах о том, что «владыку не только России, но и частью главу политического мира Европы (…) изумило, что горсть пылких лиц в среде самой России замыслила переворот. Был даже слух, что он, разочарованный этим обстоятельством, возымел мысль отречься от престола, но что достоверно, это то, что полученные им доносы не были никому сообщены…».
После того памятного разговора и покаянного письма Волконского, император вновь нашёл случай сказать Сергею Григорьевичу успокоительные наставления: «Я хотел тебе сказать, что твоя головушка прежде сего заносилась туда, где ей не надо было заноситься».
После этого эпизода Волконский с полной уверенностью утверждает: «Многое о тайном обществе было известно государю и что сказанное им мне был предостерегательный намёк и мне, и моим сообщникам в тайном обществе».
Намёк, который в должной мере так и не был услышан в России.
Валерий Викторович Сдобняков, член Союза писателей России, главный редактор журнала «Вертикаль. ХХI век», Нижний Новгород
