В доме прохладно. Затапливаю печь. Сжигаю в ней остатки старой яблони. От неё и тепло какое-то особенное в комнате.
Не могу сам себе объяснить, почему в деревенском доме, в одиночестве так наваливаются воспоминания. Каждая мелочь о чём-то напоминает, и при этом, то ли с тоской, то ли ещё с каким-то неспокойным, почти гнетущим чувством откликается сердце. В городской квартире, по-моему, такого не бывает. Во всяком случае – чтобы так глубоко, неравнодушно, тревожище. Любая книга, любая безделушка, на которую падает взгляд, чувством возвращает в прошлое. Особенно вечером, в полной тишине, при свете настольной лампы. И ведь никаким радостным чувством это прошлое не откликается. Только тревожит. И совсем оно не желанное.
Что ещё делать в деревенском одиночестве, когда непогода и ветер за окном пугающе предупреждает о затянувшемся ненастье, как не читать хорошие книги. Особенно если они вокруг на стеллажах вдоль старых бревенчатых стен. Они всегда помогают отогнать тягостные мысли.
Хочешь, не хочешь, а рука сама тянется к тому потолще, в котором много мудрых мыслей, много воспоминаний и размышлений. В котором русская недавняя история переплетается с судьбами великих людей русской культуры – театра и литературы.
Вот я и снимаю с полки том с кратким и одновременно всеобъемлющем названием на обложке – «ШАЛЯПИН» (Фёдор Иванович Шаляпин. 2-й том. Издательство «Искусство», 1960).
Фёдор Шаляпин – эпоха не только в русском, но и мировом искусстве. И всё-таки в первую очередь это русский феномен, русский характер, русский певец и патриот.
Завораживающе интересны воспоминания художника К. Коровина о Фёдоре Ивановиче: «Шаляпин. Встречи и совместная жизнь». Константин Алексеевич рассказывает о таком эпизоде: художник замечал, что когда Шаляпин расстроен, «то делался молчаливым и угрюмым. Ничто не могло рассеять его дурного настроения». И однажды, когда подобное состояние повторилось, он спросил певца:
«– Что с тобой?
– Как тебе сказать, – ответил он, – Ты не поймёшь. Я, в сущности, и объяснить как-то не могу. Понимаешь ли, как бы тебе сказать… в искусстве есть … (…) есть "чуть-чуть". Если это "чуть-чуть" не сделать, то нет искусства. Выходит около. (…) Это надо чувствовать. Понимаешь, всё хорошо, но запаха цветов нет. Ты сам часто говоришь, когда смотришь картину, – не то. Всё сделано, всё выписано, нарисовано – а не то. (…) Можно уважать работу, удивляться труду, а любить нельзя».
Удивительно точное объяснение того, что является хорошим ремеслом, а что высоким творчеством. Разницу эту во всех видах искусства дано понять далеко не каждому. И чаще всего здесь возникает непонимание друг друга, потому что один гармонию «слышит», а второму это не дано, и он возмущён «придирками» на его счёт.
В. Теляковский, автор книги «Мой сослуживец Шаляпин», отрывки из которой также опубликованы во втором томе, приводит эпизод, когда Фёдор Иванович уже служил в Московском Большом Театре.
Я думаю, он продолжает и подтверждает то, о чём я говорил выше.
«Существуют люди, – пишет Владимир Аркадьевич, – одно появление которых сразу понижает настроение собравшейся компании; пошлость вступает в свои права, и все присутствующие невольно заряжаются этим настроением вновь появившегося. Бывает и наоборот: появление выдающегося человека заставляет замолчать расходившихся брехунов…»
Именно таким был Шаляпин. Он ставил высокую планку в работе, и «брехунам» это не нравилось.
«На репетициях «Бориса» (Годунова – В.С.) я впервые увидел Шаляпина как режиссёра и тут лишь понял, что значит настоящий оперный режиссёр… Простота, ясность, логичность и здравый смысл вытекали из каждого его замечания. (…) …всё казалось столь простым и естественным, что я спрашивал себя невольно – да отчего же другие это не могут понимать или исполняют иначе?!»
«Новаторы же, часто совершенно беспочвенные в своей погоне непременно сделать не так, как это делалось раньше, легко превращались в модных клоунов и, начав с реализма и натурализма, постепенно доходили до новой рутины нарочливости, штукарства и ненатурального выверта, выражавшегося в бесцеремонных переделках самой сути произведений, переделках, вызванных полным непониманием настоящего искусства и его тайного секрета».
Ну и кто возразит В.А. Теляковскому (Владимир Аркадьевич с 1899 был управляющим Московской конторой императорских театров, с 1901 г. директором императорских театров, скончался в 1924 году), что, мол, ныне не так?
Всё так, ничего не поменялось. Напротив, на классике чуть ли не каждый новомодный театральный режиссёр норовит поэкспериментировать – мол, я так вижу.
И натурализм всё больше доходит до уродливого бесстыдства. При этом искусство отодвигается куда-то совсем уж в сторону.
Ещё цитата из письма Ф.И. Шаляпина В.А. Теляковскому (Буйнес-Айрес, 1908 год). Тут ведь тоже ничего нового для нас. Однако так хочется лишний раз об этом напомнить:
«Вот и ещё раз пишу Вам, чтобы обругать заморские края и прославить нашу матушку Россию. (…) Редко я видел таких невежд, как американцы Севера и Юга. Искусство для них лишь только забава, и если им скажешь, что искусство – потребность жизни человека, – они (…) говорят с усмешкой, что потребность человека это монета... (…) о России представления не имеют никакого и в круглом невежестве своём продолжают думать, что страна эта заселена исключительно варварами. Как тяжело мне, русскому, скажу, в сравнении с ними – неимоверно просвещённому человеку слушать их истинно варварские речи».
Теперь вернёмся в Европу. В письме из Италии Шаляпин вновь оценивает увиденное в Соединённых Штатах:
«Америка скверная страна и всё, что говорят у нас вообще об Америке, – всё это сущий вздор (…) в этой стране люди живут только для работы. Там забыты и солнце, и звёзды, и небо, и Бог. Любовь существует – но только к золоту. Так скверно я ещё нигде не чувствовал себя. (…) Я так счастлив, что оставил эту страну, оставил навсегда».
Как оказалось – не навсегда. Навсегда в своё время Фёдор Иванович оставит Россию и умрёт на чужбине, в Париже. Но думал перед кончиной, как вспоминают очевидцы, слова которых приводит Н. Телешев, о Родине.
И в забытьи Шаляпин говорил о русском театре.
Удивительно, как по-разному описывают уход из жизни великого певца близко знавшие его люди. Например, Г. Гуляницкая в воспоминаниях «Последний год» это воспроизводит так:
«Ночь с 11 на 12 апреля он провёл спокойно, даже спал без наркотиков. Боли прекратились, но часам к одиннадцати утра он потерял сознание и начал бредить. Наступила мучительная агония. В бреду Фёдор Иванович стонал и жаловался: "Тяжело мне… Где я? В русском театре? Чтобы петь, надо дышать, а нет дыхания…" Придя в себя на минуту, он взял за руку стоявшую у изголовья жену и сказал: "За что я должен так страдать? Маша, я пропадаю…" Это, такое русское, такое простое "пропадаю" было его последним словом. Он опять впал в бессознательное состояние и больше не произнёс ни слова. Вся семья собралась у постели умирающего. В 17 часов 15 минут 12 апреля 1938 года Фёдор Иванович Шаляпин скончался».
Из письма Михаила Кошука, «бывшего администратором Шаляпина в последние годы», А. Давыдову, певцу, другу Шаляпина, артисту Мариинского театра:
«Последние 2-3 недели наш дорогой больной очень страдал, а в последний день (12 апреля) страшно мучился. Умер он в 5 с четвертью часов пополудни, во сне, усыплённый наркотиками для избавления от страшных мучений. Сознания он не терял, но о том, что умирает, как будто не знал».
Писатель Николай Дмитриевич Телешов, понятно, что с чужих слов, передаёт кончину певца несколько с другим акцентом:
«"– Где я? – говорил он уже в бредовом состоянии. – В русском театре?.. Чтобы петь, надо дышать… А у меня нет дыхания… В русский театр!.. В русский театр!.. " С этими словами и умер великий артист. Именно то, что слова эти были последними, за минуту до смерти, и выражает его истинное отношение к родине, несмотря ни на что».
Ну и хоть это не является воспоминанием о кончине певца напрямую, приведу пересказ своего страшного сна художником К.А. Коровиным. Константин Алексеевич сам был болен. После ухода доктора он заснул.
«И видел во сне, как пришёл ко мне Шаляпин, голый, и встал около моей постели, огромный. Глаза у него были закрыты, высокая грудь колыхалась. Он сказал, держа себя за грудь:
– Костя. Сними с меня камень…
Я протянул руку к его груди – на ней лежал холодный камень. Я взял его, но камень не поддавался – он прирос к груди… Я проснулся в волнении и рассказал окружающим (…) про этот страшный сон.
– Нехороший сон, – сказал Н.Н. Купов. – Голый – это нехорошо…
А утром я прочёл в газете, что Шаляпин умер.
Я встал, оделся, хотел куда-то идти. Лил дождь. Пришло письмо из редакции с просьбой поскорее написать о Шаляпине… Вернувшись домой, я застал у себя П.Н. Владимирова – артиста балета.
– Вот ведь, – сказал он, – Фёдор Иванович умер. Борис приехал из Америки. Я его видел. Он спрашивал о вас. Я был в доме. Там не протолкаешься. Масса народу. Он умер в забытье».
Тут я и оставил чтение о Шаляпине до следующего дня.
Оказался он вновь пасмурным. На завтра синоптики и вовсе обещают дожди. Однако, пока тихо – ни ветерка.
Первое, что наметил на сегодня, это далеко не чтение – сбор калины. Из года в год это обязательное (и приятное) моё занятие.
И только после этого, с небольшой усталостью в теле, позже – чтение воспоминания А. Вертинского «Париж – Шанхай»:
«Я думаю, без преувеличения можно сказать – ни один артист в мире не имел такого абсолютного признания, как Шаляпин… Тех почестей, тех восторгов, тех триумфов, которые выпали на его долю, не имел никто».
О русской эмиграции в Китае, когда туда в 1936 году после гастролей в Америке приехал Фёдор Иванович.
«Во время гастролей в Харбине пришлось наблюдать следующую картину. Японцы – тогдашние хозяева Маньчжурии – праздновали годовщину своей победы при Цусиме. Праздновали торжественно и пышно. Огромная процессия с войсками, знамёнами… И во главе процессии шли (…) царские генералы!.. В полной парадной форме царского времени, во всех орденах и регалиях, полученных ими в ту войну!
Шаляпин наблюдал эту картину из окон своей гостиницы.
– Это что же такое?.. Ты подумай, до того низко пасть, чтобы идти в процессии своих врагов, как рабы за колесницей победителей!!!»
Эта деталь воспоминаний любопытна в том смысле, что всё повторится ровно через сто лет в двадцать первом веке. Только в колонне врагов будут шествовать не генералы, а певцы и писатели при регалиях, полученных от того правительства, которое все делало, чтобы понравиться врагам вновь изменившейся России.
Тут ничего не поделать – неизлечимая родовая болезнь русского либерализма, заключающаяся в одном: патологической ненависти к собственной стране и прислужливости её врагам, пусть на самых унизительных условиях.
А за стенами вновь непогода. Ветер бьёт в стены с такой силой, что кажется ещё немного, и раскатает брёвна моего убежища, в котором вновь в печи потрескивают поленья, нарубленные из старой яблони. Дерево отслужило свой срок – и погибло.
Я жалел о яблоне, как об ушедшем человеке.
Теперь вот начитавшись воспоминаний о Шаляпине, жалею Фёдора Ивановича.
Ненастная осень в старом деревенском доме, в одиночестве – порождает в душе особенное и не всегда объяснимое состояние.
18-19 августа, 17-21 сентября 2024 года
Нижегородская область, деревня Кунавино
