Русский умница. Позволю начать эти заметки с личного. С творчеством Вадима Кожинова я познакомился осенью 2001 года, то есть уже после его смерти (он умер в январе 2001). Узнай о нём хотя бы на 3-4 года раньше, я, наверное, постарался бы с ним познакомиться лично. Впрочем, это я сейчас так думаю. А в конце 90-х годов моя работа, мои увлечения и интересы, увы, были далеки от всего того, чем занимался Кожинов, и я едва ли тогда заинтересовался бы им. Видимо, для всего есть свои сроки и «до Кожинова» мне необходимо было, что называется, «дозреть»...
Познакомившись с основными кожиновскими работами, у меня сразу появилось ощущение, что их автор – выдающийся русский умница, ярко проявивший себя и в литературоведении, и в критике, и в истории. Более того, Кожинов является не просто замечательным исследователем, учёным – его смело можно назвать духовным деятелем России, игравшим центральную, стержневую роль в современном русском бытии. Среди его предшественников, объединявших и возглавлявших духовную жизнь страны, можно назвать таких деятелей, как митрополит Иларион (XI век), Сергий Радонежский, Иосиф Волоцкий, Ломоносов, Александр Пушкин… Именно в этом ряду и следует, на мой взгляд, рассматривать фигуру Кожинова.
С точки зрения влияния на общественное мнение, актуальности, да и объёма написанного, конечно, наиболее значителен последний период жизни Кожинова. Когда началась перестройка, и события стали развиваться стремительно, у многих мыслящих людей, не только у Кожинова, появилось предчувствие быстро надвигающейся беды, касающейся всей страны, а не какой-то, скажем, прослойки интеллигенции. И это ощущение заставило Вадима Валериановича уйти из литературоведения и заняться русской историей, осмыслением, как он говорил, её загадочных страниц.
Строго говоря, Кожинова следует называть не историком, а историософом – философом истории. На мой взгляд, быть историософом намного сложнее, чем просто историком. От историософа требуется цельный всеобъемлющий и в то же время художественный, поэтический взгляд на исторический процесс. Если хотите, историософ в каком-то смысле является поэтом, обладающим высшим знанием; знанием, которое нельзя «доказать» или «разложить» при помощи научного, рационального мышления. Потому что история человечества, как и жизнь каждого человека, всегда есть тайна.
Почему распался Советский Союз. Конечно, историк не только описывает факты, события, но так или иначе их объясняет, оценивает. Однако в своей оценке он исходит обычно из какой-либо социальной, экономической, политической теории или гипотезы, которые зачастую весьма ограничены в своём применении. Скажем, крушение Советского Союза сплошь и рядом объясняют социально-экономическими, политическими и идеологическими причинами (поражением в «холодной войне», нежизнеспособностью социалистического строя, отсутствием «демократических» институтов власти, рыночной экономики, свободы слова и так далее). Кожинов видел причину распада СССР совсем в другом. Он обосновывал тезис об идеократической (то есть основанной на власти идей) природе Руси-России, в противовес номократическому (власть закона) Западу и этократическому (власть обычая, традиции) Востоку.
Разочаровавшись в идее социализма (а это разочарование – закономерный процесс после любого революционного катаклизма), построение которого было сопряжено с огромными жертвами и страданиями, большинство населения страны утратило веру и в наличную власть, олицетворявшую эту идею. Эта утрата веры и явилась главной причиной столь стремительного, не встретившего почти никакого сопротивления, развала государства. Кстати, утратой веры в наличную власть объясняются, как доказывал Кожинов, и все остальные российские смуты: 1612 год, Разинский и Пугачевский бунты, а также 1917 год, когда в результате тотальной дискредитации идеи православия и самодержавия, на которой буквально «держалась» тогдашняя царская власть, российская империя развалилась столь же быстро и внезапно, как через 74 года – СССР.
Культ личности наизнанку. Этот историософский «беспристрастный» взгляд дал возможность Кожинову наиболее объективно подойди и к «загадке 1937 года». Сопоставляя сталинскую эпоху с аналогичными в других странах, Вадим Валерианович доказывал, что в 30-е годы в России произошла контрреволюция. Кстати, об этом же писал, будучи в эмиграции, еще Троцкий. Ругая Сталина, он называл его «контрреволюционером». И здесь он был абсолютно прав. Неправ Троцкий был в другом – он, как и многие современные историки, взваливал всю вину на одного Сталина. Но объяснять историю, говорил Кожинов, злой (или доброй) волей одного человека по меньшей мере наивно, так же наивно, как верить детской сказке о добром или злом царе.
Вадим Валерианович любил высказывать парадоксальную мысль о том, что многие нынешние историки до сих пор не изжили в себе культа личности. В самом деле, если раньше Сталина превозносили до небес за все, что в стране совершалось положительного (или по крайней мере за то, что считалось таковым), то теперь его проклинают за все отрицательное. И то, и другое по сути – проявления культа личности, только второе (проклятия) является как бы изнанкой культа, культом наоборот.
Кожинов и «еврейский вопрос». В связи с осмыслением революции 1917 года и «феномена 1937 года» неизбежно возникал пресловутый «еврейский вопрос». За одно только обращение Кожинова к этому вопросу он был сразу обвинён оппонентами в антисемитизме. Следует заметить, что специально «еврейским вопросом» Кожинов никогда не занимался, как не было у него никогда к этой теме искусственного нарочитого интереса. Он занимался «еврейским вопросом» постольку, поскольку он существовал в самой русской истории, начиная со времен борьбы Руси с Хазарским каганатом (эта борьба нашла отражение в русском героическом эпосе, в частности, в былине «Илья Муромец и Жидовин») и кончая событиями XX века, участие в которых евреев было весьма весомо. К слову, Кожинов, размышляя о революции, ставил вопрос гораздо шире – он говорил об участии в этот трагический период нашей истории не только евреев, но и вообще иностранцев. Ведь, собственно говоря, и сам Сталин был некоторое время иностранцем, так как после 1917 года Закавказье на несколько лет (до 1922 года) отложилась от России. Вспомним роль «латышских стрелков», роль китайцев, поляков, так называемых белочехов – все они действовали с особой жестокостью по отношению к коренному населению России. И это понятно почему. Иностранцу гораздо легче разрушать, ломать чуждое ему бытие, чуждую ему культуру. По существу иностранцами, «чужаками» были, как показывал Кожинов, и многие евреи, активно участвовавшими в революции. Порвав с патриархальным бытием еврейских местечек, так колоритно и проникновенно описанного в творчестве Шолом-Алейхема, они в то же время оставались чуждыми к русской жизни и русской культуре.
Вообще же, все, кто хорошо знал Вадима Валериановича, обвинение его в антисемитизме выглядит не только заведомо ложным, но попросту глупым. Начиная с юности, среди его друзей было много евреев. Например, Юз Алешковский, с которым он учился в одной школе. Между прочим, Кожинов распространял известную песню Алешковского «Окурочек», исполняя ее под гитару. В 1960 году Кожинов на своей квартире устроил полуподпольную выставку художника Оскара Рабина, сопровождавшуюся чтением стихов Игоря Холина. Близко знал издателя самиздатовского журнала «Синтаксис» Александра Гинзбурга. Много лет дружил и переписывался с замечательным петербургским литературоведом, автором книги «О мировом значении русской литературы» Наумом Берковским. В 80-е годы тесно общался с видным израильским идеологом Михаилом Агурским. Так что в случае с Кожиновым ни о каком антисемитизме не может быть и речи. И ярлык антисемита используется его оппонентами как удобное и действенное оружие для сведения личных счётов.
Завещание Кожинова. Как представляется, в историческом творчестве Кожинова осуществилось долгожданное, целительное и плодотворное преодоление драматического раскола русской мысли, начавшегося ещё в 40-е годы XIX века, крайне обострившегося в эпоху революции и медленно тлеющего по сей день. В лице Кожинова русская мысль вновь обрела гармонический, цельный взгляд на бытие России, присущий той, по выражению Блока, единственно культурной эпохе, провозглашённой Кожиновым русским Ренессансом, к которой принадлежали Пушкин, Чаадаев, Гоголь, Тютчев.
Это объединение отечественной мысли, в полной мере воплотившееся в кожиновской историософии, в высшей степени не случайно. Сегодня, когда потребительская цивилизация, охватившая весь мир, зашла в тупик, перед человечеством стоит трагическая дилемма: либо, продолжая идти прежним путём, самоуничтожиться, либо, встав на путь – полный неизбежных и ещё невиданных испытаний и лишений – самоограничения, попытаться выжить. Об этом Кожинов прямо говорил в конце 90-х годов в одном из своих интервью: «Всё, что происходит в мире, диктует с непреложностью: человечество должно самоограничиться. Одурманивание всё новых и новых людей стимулами потребительского общества заводит нас в страшный безнадёжный тупик. Таким образом, общество сознательного самоограничения и преодолённого индивидуализма – единственный способ избежать апокалипсической катастрофы». Однако, чтобы создать такое общество самоограничения, необходимо – это очевидно – наличие в нём согласия и единства, основанных на общем и целостном взгляде на прошлое и будущее.
Кожинов, пожалуй, как никто другой из современников глубоко и живо ощущал извечное непреклонное колебание русской истории между двумя роковыми чертами – смутой, гибельным крахом и новым воскрешением, новым головокружительным взлётом. Поэтому Кожинов больше, чем кто-либо другой, имел основание выступать от имени грядущих времён. В одной из своих последних работ, которая так и называется «Несколько соображений о грядущем пути России», Кожинов писал: «Если исходить из вековых уроков истории, «спасение» – в создании нового могучего государства… Но может ли сформироваться это новое государство?». И ниже он отвечает: «…не могу заявить со стопроцентной уверенностью, что Россия и на этот раз воскреснет. Но, исходя из того, что её воскрешения совершались неоднократно, столь же – или даже ещё более – неуместно впадать в чёрный пессимизм». Прошло 25 лет после написания этих строк. И мы видим, как на наших глазах идёт воскрешение – пусть медленное и мучительное – нашего Отечества; воскрешение, которое предвидел и приближал всем своим напряжённым духовным творчеством Вадим Валерианович…
Илья Владимирович Колодяжный, публицист, Санкт-Петербург
