Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Религиозно-политическая компетенция патриарха распространялась в Византии не только на духовные, но и на чисто мирские вопросы. Правом печалования патриарх может вторгнуться практически в любую область. Правом духовного "соправителя" империи он принимает на себя ответственность и за мирское управление в эпоху кризисов, не исполняя его, конечно ex officiis, что было прямо запрещено канонами.
Именно это подражание Христу и покорило сердцам византийских патриархов тот православный славянский мир, то блестяще описанное Дмитрием Оболенским "Византийское содружество", которое начало формироваться вокруг Византии с кирилло-мефодиевской миссии и во всю проявил себя в эпоху после четвертого крестового похода и первого падения Константинополя. Уже для болгарского царя Симеона, горделиво притязавшего на титул "императора Ромеев", патриарх Николай Мистик оказался единственным достойным внешнеполитическим противником и партнером, только усилиям святителя Византия была обязана спасением от болгарского завоевания в начале X века. Попытка Симеона провозгласить себя "императором Ромеев" натолкнулась со стороны Николая на решительную отповедь. Он готов был уступать в любых политических, дипломатических, экономических вопросах, но не в этом. "И ты не боишься Божьего суда? Не боишься лелеять замыслы овладения этой имперской властью, которую Христос вознес над Землей?" - восклицает патриарх в письмах к болгарскому "тирану" (1).
Покушение болгарского и, позднее, сербского, владык на императорский титул, на звание "василевса ромеев" были для византийцев сродни ереси и расколу - не просто войне, не просто конфликту, но попыткой разодрать "Тело Христово", каковым была Церковь-Империя. Отношение Василия Болгаробойцы к побежденным болгарам не понять без того, что эти носители конкурирующих имперских притязаний были с точки зрения "византийского догмата" почти еретиками. И если острота этого конфликта постепенно снижается (хотя никогда не исчезает), то лишь потому, что в самом церковно-имперском единстве религиозное по мере ослабления империи выходит на первый план перед политическим.
После 1204 года, в заключительные два с половиной столетия жизни Византии скорее патриарх и его авторитет, нежели император, был той скрепой, которая собирала содружество вместе. Как отмечал выдающийся византолог Георгий Острогорский: "Константинопольский патриархат оставался центром православного мира; ему подчинялись митрополичьи и архиепископские кафедры Малой Азии и на Балканах - территориях ныне потерянных для Византии, - равно как и на Кавказе, Руси и в Литве. Церковь оставалась самым прочным элементом в Византийской империи" (2).
Протопресвитер Иоанн Мейндорф отмечает то исключительное дипломатическое искусство, с которым вселенские патриархи на руинах разгромленной латинянами Византии поддерживали и укрепляли византийский престиж, прежде всего как престиж патриархата. Признав "национальные" по сути болгарский и сербский патриархаты, в Печи и Тырново (последний - в противовес старинному и классически-византийскому в Охриде, бывшему теперь церковной организацией конкурировавшего с Никейской империей Эпирского деспотата), патриархи обменяли прямую административную власть на духовный и политический престиж.
"Идея всеобщего христианского мира в XIII в. не исчезла. В Нике и после 1261 г. в возвращенном Константинополе её свидетелем и носителем будет патриархат, а не сама империя. Если прямая административная власть патриарха теперь и уменьшилась...то патриархат продолжал оставаться центром православного мира. При назначении патриарха за императором еще оставалось последнее слово, но патриархат как учреждение обладал большей моральной силой и намного более широким полем деятельности, чем имперская канцелярия. Нередко он заявлял о своей международной и всемирной ответственности. Иногда он брал на себя роль идеологического защитника императора" (3).
В последнем случае Мейендорф имеет в виду знаменитое письмо Константинопольского патриарха Антония великому князю Московскому Василию Дмитриевичу, прекратившему литургическое поминовение императора. Василий, если так можно выразиться, решил привести литургический вес василевса и патриарха в соответствие с реально политическим. В ответ последовала суровая отповедь патриарха Антония еще раз изложившего основополагающий византийский догмат - царство есть Церковь, Церковь есть царство. Даже если царство унижено, а Церковь пребывает в гонении, что для нее не является новостью еще со времен апостолов, то Тело Христово по-прежнему превыше всякого естества. А значит Respublica Christiana, которую представляет собой Церковь-Империя Ромеев сохраняет прежнюю силу и значение. Послание Антония - это еще одно средоточие идеи и политической теологии византизма на его закате. Теперь уже патриаршество, сколько может, поддерживает своим международным весом Империю, с тем, чтобы не допустить отступления от "византийского догмата":
"За что ты показываешь пренебрежение ко мне, патриарху, и не воздаешь мне той чести, какую воздавали твои предки, великие князья, напротив - неуважительно относишься и ко мне и к моим людям, которых я туда посылаю, так что они не получают у вас той чести и места, какое всегда имели патриаршие люди? Ужели ты не знаешь, что патриарх занимает место Христа, от Которого и посаждается на владычнем престоле? Не человека ты уничижаешь, но Самого Христа! И, наоборот, кто чтит патриарха, чтит Самого Христа.
Если мы, за общие грехи, потеряли города и земли, то отсюда не следует, что мы должны терпеть презрение от христиан: пусть мы уничижены в мирской власти, но христианство проповедуется повсюду и мы имеем ту же честь, какую имели апостолы и их преемники. И они не имели человеческой славы и мирской власти, напротив были гонимы и оскорбляемы нечестивыми, так что ежедневно умирали; но их величие и власть, которые они имели у христиан, были превыше всякой чести. Поэтому, сын мой, пишу, внушаю и советую твоему благородию, чтобы ты также чтил патриарха, как Самого Христа...
Говорят, ты не позволяешь митрополиту поминать божественное имя царя в диптихах, т. е. хочешь дела совершенно невозможного, и говоришь: "мы-де имеем Церковь, а царя не имеем и знать не хотим". Это нехорошо.
Святой царь занимает высокое место в Церкви; он не то, что другие, поместные князья и государи. Цари в начале упрочили и утвердили благочестие во всей вселенной; цари собирали вселенские соборы, они же подтвердили своими законами соблюдение того, что говорят божественные и священные каноны о правых догматах и о благоустройстве христианской жизни, и много подвизались против ересей; наконец, цари, вместе с соборами, своими постановлениями определили порядок архиерейских кафедр и установили границы митрополичьих округов и епископских епархий. За все это они имеют великую честь и занимают высокое место в Церкви.
И если, по Божию попущению, язычники окружили владения и землю царя, все же до настоящего дня царь получает тоже самое поставление от Церкви, по тому же чину и с теми же молитвами помазуется великим миром и поставляется царем и самодержцем Ромеев, то есть всех христиан. На всяком месте, где только именуются христиане, имя царя поминается всеми патриархами, митрополитами и епископами, и этого преимущества не имеет никто из прочих князей или местных властителей...
И если язычники окружили землю царя, то христианам не следует презирать его за это; напротив, это самое да послужит для них уроком смирения и заставит их подумать, что если великий царь, господин и начальник вселенной, облеченный такою силою, поставлен в столь стеснительное положение, то что могут потерпеть разные другие местные властители и мелкие князья? Вот и земля твоего благородия часто страдает и терпит набеги и опустошения от нечестивых, но несправедливо было бы нам презирать за это твое благородие; напротив, мерность наша и святой царь пишем тебе, по старому обычаю, и в своих грамотах, извещениях и чрез своих послов оказываем тебе ту же честь, какую имели прежние великие князья.
Итак, нет ничего хорошего, сын мой, если ты говоришь: "мы имеем Церковь, а не царя". Невозможно христианам иметь Церковь, но не иметь царя. Ибо царство и Церковь находятся в тесном союзе и общении между собою, и невозможно отделить их друг от друга. Тех только царей отвергают христиане, которые были еретиками, неистовствовали против Церкви и вводили развращенные догматы, чуждые апостольского и отеческого учения. А высочайший и святой мой самодержец, благодатию Божиею, есть православнейший и вернейший, поборник, защитник и отмститель Церкви; поэтому невозможно быть архиереем и не поминать его.
Послушай верховного апостола Петра, говорящего в первом соборном послании: "Бога бойтесь, царя чтите", не сказал "царей", чтобы кто не стал подразумевать именующихся царями у разных народов, но - "царя", указывая на то, что один только царь во вселенной. И какого это? - Тогда еще нечестивого и гонителя христиан! Но как святой и апостол, провидя в будущем, что и христиане будут иметь одного царя, поучает чтить царя нечестивого, дабы отсюда поняли, как должно чтить благочестивого и православного. Ибо если и некоторые другие из христиан присваивали себе имя царя, то все эти примеры суть нечто противоестественное, противозаконное, более дело тирании и насилия".
И в этом страдании и нищете находящейся на грани падения некогда великой империи по прежнему звучат и достоинство и догматическая непреклонность византийской политической теологии. Эта непреклонность произвела в Москве настолько сильное впечатление, что теперь уже даже к постыдному казусу с Флорентийской унией русские относятся с величайшей деликатностью, неоднократно увещевают отступивших от веры и патриарха, и царя, и лишь не получив вразумительного и православного ответа ставят новым митрополитом святителя Иону.
Собственно, именно отступление от Православия, подписание Флорентийской унии императором и патриархом уничтожили то конкретное истолкование политико-теологического догмата, которым более тысячелетия жила Византия. После 1453 года императоров больше не было, а патриархи были безнадежно скомпрометированы (прежде всего в глазах русских) своим падением во флорентийскую унию. Если и не все на Руси были уверены в том, что у греков православие "испроказилось", то все понимали падение Царьграда как следствие не столько политической, сколько агиополитической слабости, кару за вероотступничество.
(1) Цит. по. Оболенский, Дмитрий. Византийское содружество. Шесть византийских портретов. М., Янус-К, 1998. С. 119
(2) George Ostrogorsky. History of the Byzantine State. New Brunswick, N.J., 1969. P. 487
(3) Протоиерей Иоанн Мейендорф. Византийское наследие в Православной Церкви. С. 106-107
http://www.rpmonitor.ru/ru/detail_m.php?ID=9525
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Религиозно-политическая компетенция патриарха распространялась в Византии не только на духовные, но и на чисто мирские вопросы. Правом печалования патриарх может вторгнуться практически в любую область. Правом духовного "соправителя" империи он принимает на себя ответственность и за мирское управление в эпоху кризисов, не исполняя его, конечно ex officiis, что было прямо запрещено канонами.
Именно это подражание Христу и покорило сердцам византийских патриархов тот православный славянский мир, то блестяще описанное Дмитрием Оболенским "Византийское содружество", которое начало формироваться вокруг Византии с кирилло-мефодиевской миссии и во всю проявил себя в эпоху после четвертого крестового похода и первого падения Константинополя. Уже для болгарского царя Симеона, горделиво притязавшего на титул "императора Ромеев", патриарх Николай Мистик оказался единственным достойным внешнеполитическим противником и партнером, только усилиям святителя Византия была обязана спасением от болгарского завоевания в начале X века. Попытка Симеона провозгласить себя "императором Ромеев" натолкнулась со стороны Николая на решительную отповедь. Он готов был уступать в любых политических, дипломатических, экономических вопросах, но не в этом. "И ты не боишься Божьего суда? Не боишься лелеять замыслы овладения этой имперской властью, которую Христос вознес над Землей?" - восклицает патриарх в письмах к болгарскому "тирану" (1).
Покушение болгарского и, позднее, сербского, владык на императорский титул, на звание "василевса ромеев" были для византийцев сродни ереси и расколу - не просто войне, не просто конфликту, но попыткой разодрать "Тело Христово", каковым была Церковь-Империя. Отношение Василия Болгаробойцы к побежденным болгарам не понять без того, что эти носители конкурирующих имперских притязаний были с точки зрения "византийского догмата" почти еретиками. И если острота этого конфликта постепенно снижается (хотя никогда не исчезает), то лишь потому, что в самом церковно-имперском единстве религиозное по мере ослабления империи выходит на первый план перед политическим.
После 1204 года, в заключительные два с половиной столетия жизни Византии скорее патриарх и его авторитет, нежели император, был той скрепой, которая собирала содружество вместе. Как отмечал выдающийся византолог Георгий Острогорский: "Константинопольский патриархат оставался центром православного мира; ему подчинялись митрополичьи и архиепископские кафедры Малой Азии и на Балканах - территориях ныне потерянных для Византии, - равно как и на Кавказе, Руси и в Литве. Церковь оставалась самым прочным элементом в Византийской империи" (2).
Протопресвитер Иоанн Мейндорф отмечает то исключительное дипломатическое искусство, с которым вселенские патриархи на руинах разгромленной латинянами Византии поддерживали и укрепляли византийский престиж, прежде всего как престиж патриархата. Признав "национальные" по сути болгарский и сербский патриархаты, в Печи и Тырново (последний - в противовес старинному и классически-византийскому в Охриде, бывшему теперь церковной организацией конкурировавшего с Никейской империей Эпирского деспотата), патриархи обменяли прямую административную власть на духовный и политический престиж.
"Идея всеобщего христианского мира в XIII в. не исчезла. В Нике и после 1261 г. в возвращенном Константинополе её свидетелем и носителем будет патриархат, а не сама империя. Если прямая административная власть патриарха теперь и уменьшилась...то патриархат продолжал оставаться центром православного мира. При назначении патриарха за императором еще оставалось последнее слово, но патриархат как учреждение обладал большей моральной силой и намного более широким полем деятельности, чем имперская канцелярия. Нередко он заявлял о своей международной и всемирной ответственности. Иногда он брал на себя роль идеологического защитника императора" (3).
В последнем случае Мейендорф имеет в виду знаменитое письмо Константинопольского патриарха Антония великому князю Московскому Василию Дмитриевичу, прекратившему литургическое поминовение императора. Василий, если так можно выразиться, решил привести литургический вес василевса и патриарха в соответствие с реально политическим. В ответ последовала суровая отповедь патриарха Антония еще раз изложившего основополагающий византийский догмат - царство есть Церковь, Церковь есть царство. Даже если царство унижено, а Церковь пребывает в гонении, что для нее не является новостью еще со времен апостолов, то Тело Христово по-прежнему превыше всякого естества. А значит Respublica Christiana, которую представляет собой Церковь-Империя Ромеев сохраняет прежнюю силу и значение. Послание Антония - это еще одно средоточие идеи и политической теологии византизма на его закате. Теперь уже патриаршество, сколько может, поддерживает своим международным весом Империю, с тем, чтобы не допустить отступления от "византийского догмата":
"За что ты показываешь пренебрежение ко мне, патриарху, и не воздаешь мне той чести, какую воздавали твои предки, великие князья, напротив - неуважительно относишься и ко мне и к моим людям, которых я туда посылаю, так что они не получают у вас той чести и места, какое всегда имели патриаршие люди? Ужели ты не знаешь, что патриарх занимает место Христа, от Которого и посаждается на владычнем престоле? Не человека ты уничижаешь, но Самого Христа! И, наоборот, кто чтит патриарха, чтит Самого Христа.
Если мы, за общие грехи, потеряли города и земли, то отсюда не следует, что мы должны терпеть презрение от христиан: пусть мы уничижены в мирской власти, но христианство проповедуется повсюду и мы имеем ту же честь, какую имели апостолы и их преемники. И они не имели человеческой славы и мирской власти, напротив были гонимы и оскорбляемы нечестивыми, так что ежедневно умирали; но их величие и власть, которые они имели у христиан, были превыше всякой чести. Поэтому, сын мой, пишу, внушаю и советую твоему благородию, чтобы ты также чтил патриарха, как Самого Христа...
Говорят, ты не позволяешь митрополиту поминать божественное имя царя в диптихах, т. е. хочешь дела совершенно невозможного, и говоришь: "мы-де имеем Церковь, а царя не имеем и знать не хотим". Это нехорошо.
Святой царь занимает высокое место в Церкви; он не то, что другие, поместные князья и государи. Цари в начале упрочили и утвердили благочестие во всей вселенной; цари собирали вселенские соборы, они же подтвердили своими законами соблюдение того, что говорят божественные и священные каноны о правых догматах и о благоустройстве христианской жизни, и много подвизались против ересей; наконец, цари, вместе с соборами, своими постановлениями определили порядок архиерейских кафедр и установили границы митрополичьих округов и епископских епархий. За все это они имеют великую честь и занимают высокое место в Церкви.
И если, по Божию попущению, язычники окружили владения и землю царя, все же до настоящего дня царь получает тоже самое поставление от Церкви, по тому же чину и с теми же молитвами помазуется великим миром и поставляется царем и самодержцем Ромеев, то есть всех христиан. На всяком месте, где только именуются христиане, имя царя поминается всеми патриархами, митрополитами и епископами, и этого преимущества не имеет никто из прочих князей или местных властителей...
И если язычники окружили землю царя, то христианам не следует презирать его за это; напротив, это самое да послужит для них уроком смирения и заставит их подумать, что если великий царь, господин и начальник вселенной, облеченный такою силою, поставлен в столь стеснительное положение, то что могут потерпеть разные другие местные властители и мелкие князья? Вот и земля твоего благородия часто страдает и терпит набеги и опустошения от нечестивых, но несправедливо было бы нам презирать за это твое благородие; напротив, мерность наша и святой царь пишем тебе, по старому обычаю, и в своих грамотах, извещениях и чрез своих послов оказываем тебе ту же честь, какую имели прежние великие князья.
Итак, нет ничего хорошего, сын мой, если ты говоришь: "мы имеем Церковь, а не царя". Невозможно христианам иметь Церковь, но не иметь царя. Ибо царство и Церковь находятся в тесном союзе и общении между собою, и невозможно отделить их друг от друга. Тех только царей отвергают христиане, которые были еретиками, неистовствовали против Церкви и вводили развращенные догматы, чуждые апостольского и отеческого учения. А высочайший и святой мой самодержец, благодатию Божиею, есть православнейший и вернейший, поборник, защитник и отмститель Церкви; поэтому невозможно быть архиереем и не поминать его.
Послушай верховного апостола Петра, говорящего в первом соборном послании: "Бога бойтесь, царя чтите", не сказал "царей", чтобы кто не стал подразумевать именующихся царями у разных народов, но - "царя", указывая на то, что один только царь во вселенной. И какого это? - Тогда еще нечестивого и гонителя христиан! Но как святой и апостол, провидя в будущем, что и христиане будут иметь одного царя, поучает чтить царя нечестивого, дабы отсюда поняли, как должно чтить благочестивого и православного. Ибо если и некоторые другие из христиан присваивали себе имя царя, то все эти примеры суть нечто противоестественное, противозаконное, более дело тирании и насилия".
И в этом страдании и нищете находящейся на грани падения некогда великой империи по прежнему звучат и достоинство и догматическая непреклонность византийской политической теологии. Эта непреклонность произвела в Москве настолько сильное впечатление, что теперь уже даже к постыдному казусу с Флорентийской унией русские относятся с величайшей деликатностью, неоднократно увещевают отступивших от веры и патриарха, и царя, и лишь не получив вразумительного и православного ответа ставят новым митрополитом святителя Иону.
Собственно, именно отступление от Православия, подписание Флорентийской унии императором и патриархом уничтожили то конкретное истолкование политико-теологического догмата, которым более тысячелетия жила Византия. После 1453 года императоров больше не было, а патриархи были безнадежно скомпрометированы (прежде всего в глазах русских) своим падением во флорентийскую унию. Если и не все на Руси были уверены в том, что у греков православие "испроказилось", то все понимали падение Царьграда как следствие не столько политической, сколько агиополитической слабости, кару за вероотступничество.
(1) Цит. по. Оболенский, Дмитрий. Византийское содружество. Шесть византийских портретов. М., Янус-К, 1998. С. 119
(2) George Ostrogorsky. History of the Byzantine State. New Brunswick, N.J., 1969. P. 487
(3) Протоиерей Иоанн Мейендорф. Византийское наследие в Православной Церкви. С. 106-107
http://www.rpmonitor.ru/ru/detail_m.php?ID=9525
