Поэт – о поэте: стихом моделируя образ старшего, с лучами трагедии проколотой жизнью, истерзанного; и стихотворение И. Шкляревского о Ярославе Смелякове насыщено столь разнообразно, что интонации стойкости и скорби интенсивно соединяются волокнами строк:
В клуб не придёт Ярослав Смеляков,
Вечная вышла ему отлучка.
Только звёздочки над стихом
Взошли, как лагерная колючка.
Десять лет он в бараке мёрз,
Двадцать лет согревался водкой.
Чёрные скулы, орлиный нос
Долу язык повисает плёткой.
Око ищет – кого стегануть.
Хамство плебея и холод вельможи
Поочерёдно корчили рожи,
Силясь прикрыть беззащитную суть.
Мускульно сделанное стихотворение, подчёркнутое непотворимой игрой созвучий: где полулуния «с» перекликаются с зигзагами «з», а двойные «в» идут глуховатыми накатами…
И – сильно вброшено в мир: словно обвиняющее его в равнодушие к поэзии виртуозно исполненное стихотворение.
Туго-своеобразно вьются иные стихи Шкляревского: словно замедляясь в центре, потом снова набирая обороты движения: но картинка всегда получается чёткая, и пыль, кровь времени, становясь персонажем, словно в чём-то комментирует поэзию:
Это пыль на обочине
или поэзия пыли
или полустихи, полупроза
на бутылках портвейного
молдавского разлива.
Тихий Славгород в жарком июле
иногда проезжает по улице автомобиль.
и за ним поднимается облако пыли,
залетая в окна бухгалтерии УЖКХ.
Все ушли на обед и окно не закрыли
А оттуда по радио
плачут виолончели.
Голос диктора:
– Каприччиозо Сен-Санса.
И взымает душа…
Взмыв души – куда важнее виолончельного взмыва, хотя и соединены они, связаны неразрывно.
…а вот – жизнь, отдающая мудростью Торо, жизнь, союзная с природой, и – специфика поэзии Шляревского, выпуклой и сочной – если упоминает солёные грузди, то представляются они до вкуса и фактуры:
Всё лето – рыболов,
всю осень я – грибник.
Уже ворона мокнет на заборе,
а у меня – запас любимых книг!
и для друзей я насолил груздей,
ведро стоит в прохладном коридоре.
Жизнь поэта должна быть несуетна, неспешна, иначе не сможет расслышать из тишина рождающиеся созвучия.
Запредельность встречи, выраженная облаками: плывут, красиво оформленные, дымчато-возвышенные, плывут, рождая человеческие ассоциации, давая сложную связь со стихом:
Два облака белых плывут по лазури,
стоит ослепительный зной.
Ну вот мы и встретились после разлуки!
Невечной разлуки земной…
Над жизнью, в которой мы прочно забыты,
над синим холодным Днепром,
над кладбищем, где мы не рядом зарыты,
сегодня мы рядом плывём.
Онтологическое одиночества может даровать образ счастья, ощущение его:
Стою одинокий. Счастливый.
До города долго идти.
Вода и плакучие ивы…
Дорога блестит впереди.
Плывут, окликают, рыдая,
вечерние звуки вдали.
Прохлада. Дорога пустая,
И сердцу не надо любви.
Одиночество и восторг жизни совмещая, превращал, как царь Мидас в золото, в метафизическое золото поэзии всё, к чему прикасался: и лучи, идущие от поэзии И. Шкляревского, с годами становятся только ярче.
