Выше и выше поднимается звук, чарует, достигая невероятных высот, с них и спущенный по мистическим дугам, услышанный Блоком:
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой гавани все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
Сталкиваясь с рядом стихотворений Блока, словно оказываешься внутри светящегося небесным янтарём ощущения: человек так написать не может.
Только услышать, уловить – колыхание запредельных сфер, перевести их в стройные, предельно музыкальные созвучия.
Блок словно и границы между жизнью и смертью видел полупроницаемыми, ибо:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века -
Всё будет так. Исхода нет.
Умрёшь – начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
Может ли свет быть бессмысленным?
Но существительные первой строки словно созидают, суммируясь, скудный провинциальный пейзаж: из которого не выдраться.
Только на тот свет.
Снежный Блок, мистический Блок, Блок символов, и – прекрасной дамы…
Средневековьем повеет, словно расшифровал его:
Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд.
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцаньи красных лампад.
В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней
.О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.
Он – будто волшебный сейсмограф, улавливающий потусторонние вибрации, и сам не понимающий их, но, пользуясь абсолютным поэтическим слухом, переводящий в торжественную, завораживающую явь своих стихотворений.
Заклубится революционная вьюга; жёстким станет время, непримиримым к былому, пойдут блоковские «Двенадцать», контрастируя с символистским прошлым его.
Всё конкретно будет.
Напластования деталей дают тяжёлые картины:
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер —
На всем божьем свете!
Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком — ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит — ах, бедняжка!
Скуп словарь – избыточность претит.
Строки – точны, как биссектриса, режут сердце, режут душу, иссекая духовную кровь; заворачиваются картины творящегося:
А это кто? — Длинные волосы
И говорит вполголоса:
— Предатели!
— Погибла Россия!
Должно быть, писатель —
Вития…
А вон и долгополый —
Сторонкой — за сугроб…
Что́ нынче невеселый,
Товарищ поп?
Галереей пройдут они: тогдашней галереей, ставшей вечной: старушка, перевалившая через сугроб, поп, выброшенный из привычной ячейки бытия, барыня в каракуле, злой ветер между ними: так на старинных картинах из серии «Пляска смерти», скелет, символизирующий смерть, изображался рядом с каждым из участников.
Пойдут двенадцать, Ванька с Катькой промелькнут, ветер вздыбит драную шерсть пса.
Идут двенадцать, завораживая.
Мир разрушен.
Принимает ли Блок – эстет-аристократ – разрушения?
Видит новь?
Он фиксирует картины с жёсткостью исследователя, и то, что Христос возглавит шествие двенадцати, соответствующих числу апостолов, может двояко трактоваться: революция, как действо, освящённое свыше; но и – слишком уж на мертвенно-синем фоне дан Христос, не на таком его изображают в иконографии.
Не антипод ли?
Но сияет поэмы: возглавляя список (не большой) великих поэм века.
…Блок восклицает, поле Куликово ощущая тайной тайн: О, Русь моя! Жена моя!
Никто, кажется, так больше не воспринимал: слиянно и сопредельно, вмещаясь в неё, жену свою, всем телом души, всей формулой сердца.
Афоризм, определяющий ощущение бытия, загорается рубиновой кровью смысла:
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль…
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль…
Скифы глядят – из древних каналов истории, вечно глядят скифы – жадно, яро, надеясь поглотить мир:
Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,
С раскосыми и жадными очами!
Для вас — века, для нас — единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!
Будто и не скифы – а потусторонняя тьма хлынет сейчас на весь свет, заливая его собою, замещая, деформируя.
Тайна Блока останется навсегда: подоплёка многих его текстов будет закрытой, как закрыта была от него, улавливающего такие веянья, которых лучше не знать.
Как вечно будет чаровать музыка его, музыка смыслов, открытых им.
