1
…будто видел – сияние голубое, исходящее от земли, и, творя космический свой шедевр, такой ясный, столь чётко кристаллически исполненный, прободал насквозь грядущие века, объединяя времена, как будто:
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом...
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чём?
Густая медовая скорбь Лермонтова втекает в сознание читающего снова и снова, и торжественная небесность одного из лучших стихотворений Лермонтова настраивает душу на предельный лад.
Космос Лермонтова мистичен.
Молитвы, сотворённые им, поражают теплом гармонии и высотой мирочувствования:
Я, Матерь Божия, ныне с молитвою
Пред твоим образом, ярким сиянием,
Не о спасении, не перед битвою,
Не с благодарностью иль покаянием,
Не за свою молю душу пустынную,
За душу странника в мире безродного;
Но я вручить хочу деву невинную
Теплой заступнице мира холодного.
Словно – всеединство постигнуто им: не за свою…
Душа Лермонтова, очевидно, мечущаяся, раненая и разорванная, творит такую драгоценную молитву ради другого…
А кто, коли в корень глянуть, и корень квадратный бытия вывести, не странник?
Другая молитва прозвучит: вокруг стержня осознания устройства небес построенная:
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
Словно слова становятся иными: старые, замшелые слова омываются великолепием неизвестных струй, и блестят и сверкают, обновлённые, ясные, яркие.
…пока Демон свершает свой изменнический путь, врываясь, против воли в любовь, отчасти антропоморфизированный Демон, привлекательный чем-то, пугающий, но Лермонтова, очевидно, манила и такая форма запредельности:
Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним,
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил…
Будто видел поэт, словно душа самого входила в те пределы; поэт – ищущий смерти, буквально сам, нарушая правила миссии, нарывающийся на неё…
А Демон парил: страшный Демон, могущественный Демон.
А Мцыри бунтовал – и бунт его романтический вскипал такой силой неистовости, что остановить его невозможно.
«Песнь о купце Калашникове» сияла, как сияют множественно главы Василия Блаженного, закрученные вкруг райского и земного, но Купец будет драматичен, тяжёл, и столь же не нуждается в рифме, как античная поэзия.
Драма «Маскарада» разворачивалась – помимо виртуозного стиха – тою мерой психологизма, когда, кажется, дальше и углубляться в человека некуда.
Просто и точно, ёмкостью завораживая, слоилась лермонтовская проза.
Точностью чуда вспыхивала каждая строчка «Бородино»: точностью, народным горем-удалью, мужеством, фейерверком смыслов.
Лира Лермонтова, его величественный орган, его оркестры и архитектура, живопись и симфонизм звучат, бередя души, не давая им окостенеть, указывая векторы эстетики и благородства, меняя, пусть исподволь, по чуть-чуть людей к лучшему…
2
Мистические сны Лермонтова раскрывались невиданными жаркими цветами в пространство вечности, взращённые конкретикой земной:
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана,
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня — но спал я мертвым сном.
И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.
Меж юных жен, увенчанных цветами,
Шел разговор веселый обо мне.
Герой мёртв и не мёртв, в потустороннем состояние конкретной раной вызванного мистического сна он переносится туда, где возможно был счастлив.
Хотя бы миг.
Не такого ли сна алчет Лермонтов, выходя на…снова мистическую дорогу?
Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб вечно зеленея
Темный дуб склонялся и шумел.
Ему не хватает любви: алкал её, не найденную, и, свершив кинематографический круговорот сна в стихотворение «В полдневный жар в долине Дагестана», герой, словно обращаясь вокруг оси своей жизни через думу возлюбленный возвращается к себе же – может быть, чтобы окончательно умереть?
Но в разговор веселый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа ее младая
Бог знает чем была погружена;
И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди дымясь чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струей.
Смерти нет, словно косвенно возглашает Лермонтов – всегда сумрачный, воевавший не просто храбро – лихо, словно нарывавшийся – на пулю, кинжал ли?
Мартынова потом дразнивший, а стрелять и не собирался, с собой не решаясь покончить, придавленный бременем, которого никто бы не выдержал.
Часть оного бремени, формируясь стихами, выплавляясь поэтическими перлами, выше которых, возможно, и не было, приоткрывалась: совершенное развитие плавных, тяжёлых, медовых, какая бы скорбь ни наполняла, строк овладевает читательским сознанием, почти меняя его, предлагая немыслимый космос, открытый ему, Лермонтову, столь молодому человеку.
Одинок, сумрачен:
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чем?
Очами ангела мог видеть?
Или Демона, столь ярко живописанного им?
Ведь никто тогда не ведал, что землю окружает голубая дымка, ведь космос был закрыт для человека, но Лермонтов, очевидно соединённый с космосом духа, вполне мог определить цвет ауры земли.
…если не стал теперь бурым, не окрасил её цвет греха – хотя бы от избыточной крови, пролитой людьми.
От тайн запределья и молитвы Лермонтова: жаркие, как пламя лампады, спокойные, никакого раздрая, хоть и упоминается минута жизни трудная:
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
Финал стихотворения поёт про лёгкость, и совершенная сила лёгкости этой поднимала душу Лермонтова, отправляя её в странствия и полёты, неведомые ему самому.
…он печален – Демон, он, воспоминаниями одолеваем, словно сожалеет об утраченной чистоте, будто готов раскаяться, и бунт минутной гордыни заменить оставшейся вечностью служения свету:
Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним…
Ведь - И зло наскучило ему.
Но нет – демонический корень глубок:
И дик и чуден был вокруг
Весь божий мир; но гордый дух
Презрительным окинул оком
Творенье бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего…
Совершенная музыка лермонтовского стиха завораживает: соединения таких обычных слов вдруг организуют её, совместившую небесные лютни и органы, словно ««Бог Отец с поющими и музицирующими ангелами» Г. Мемлинга откроются, будто Лермонтов, используя третий глаз, проникает в пределы, откуда черпает эту музыку, приноравливая её к земным условиям.
Равно – условностям.
Очеловечен ли Демон?
Уставший от собственного одиночества, равно – зла, он, вроде бы стремясь избавиться от оных субстанций, погружается в волны любви, представ прекрасным юношей, обещающим Тамаре любовь и блаженство.
Но – корень демонический слишком глубок в Демоне, он не переделает его, поцелуй смертелен для Тамары, Демон снова отброшен в недра одиночества…
Слишком много узлов завязывает поэмой Лермонтов, никогда не развязать, человек имеет только косвенные контакты с потусторонним, не ориентируясь в нём, а… не опасно ль сострадание Демону?..
Впрочем, всё равно жизнь остаётся косной и избыточно материальной, завершающейся смертью к тому же…
Пока тучка золотая…
Её участь известна:
Ночевала тучка золотая
На груди утеса-великана;
Утром в путь она умчалась рано,
По лазури весело играя;
Но остался влажный след в морщине
Старого утеса. Одиноко
Он стоит, задумался глубоко,
И тихонько плачет он в пустыне.
Легко уходит женщина.
Одиночество онтологично и абсолютно: сложность его в том, что преодоление приведёт к новым ступеням одиночества, и пусть ярится Кирибеевич из поэмы, горящей огнями сложно закрученных куполов Василия Блаженного, честь Калашникова сильнее, чем страх смерти, которую примет, обещав царю только Богу открыть истинные причины содеянного.
Ему известно.
Жаркие цвета полыхают внутри поэмы – цвета чувств вырываются протуберанцами в космос людских душ.
Лермонтов, проживший навзрыд и взахлеб, желчный и сильный, и испытывающий давление неведомой потусторонней силы, которую расшифровать мог лишь частично, подарив человечеству глобальную смысловую музыку своих стихов и поэм, прозы и драматургии, сам не выдержал долго жить – рвущийся в запредельность, где творчество дано иными уровнями: нам совсем недоступными.
