Летом 1817 года состоялся первый выпуск воспитанников Лицея. После шестилетнего лицейского «заточения» Пушкина захватил вихрь светской жизни. Круг его юношеских знакомств охватывает буквально все слои общества: он посещает петербургские ресторации, блещет на великосветских балах «огнём нежданных эпиграмм», становится завзятым театралом, «почётным гражданином кулис». В глазах «серьёзных» лицейских друзей, членов тайного общества, он – человек легкомысленный. И.И. Пущин отказывается понимать, как «может Пушкин возиться с этим народом». Такую же «неразборчивость» проявляет Пушкин и в литературных симпатиях. Ещё на последнем году пребывания в Лицее он сближается с Жуковским. Сразу же по выходе из Лицея его принимают в «Арзамас» с кличкой «Сверчок». В послании «К Жуковскому» (1816) он высмеивает литераторов из «Беседы любителей российского слова»:
В ужасной темноте пещерной глубины,
Вражды и зависти угрюмые сыны...
Тогда же он пишет эпиграмму на «беседчиков»:
Угрюмых тройка есть певцов –
Шихматов, Шаховской, Шишков,
Уму есть тройка супостатов –
Шишков наш, Шаховской, Шихматов,
Но кто глупей из тройки злой?
Шишков, Шихматов, Шаховской!
Но вот неутомимый борец с «Беседой... губителей российского слова», как он иногда называл литераторов, примыкавших к Шишкову, является к одному из них, Павлу Катенину, и говорит: «Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи!» – «Ученого учить – портить», – отвечает Катенин. Потом Пушкин скажет ему: «Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мысли». Пушкин призван объединять, снимать все обозначившиеся в литературе противоречия в высшем синтезе. И это ему удается. Достаточно сказать, что приход к Катенину не означает разрыва с Жуковским, а знакомство через Катенина с Шаховским заставит Пушкина скорректировать лицейскую эпиграмму двумя строчками в «Евгении Онегине»:
Там вывел колкий Шаховский
Своих комедий шумный рой.
Да и об адмирале Шишкове будет сказано:
Сей старец дорог нам,
Друг чести, друг народа,
Он славен славою двенадцатого года.
Эта слава связана с тем, что во время Отечественной войны по поручению государя Шишков писал патриотические манифесты.
Главным объектом критики Пушкина становится «самовластие» – понятие, введенное в обиход Карамзиным в IX томе «Истории государства Российского». Самодержавие – форма монархического правления, основанная на «симфонии» между властью светской и властью духовной. Воля самодержца является «святой», если она согласна с высшим Божественным Законом. Александр I, пришедший к власти через дворцовый переворот с убийством отца, Павла I, проявил склонность к самовластью. Эти настроения в вольнолюбивых кругах питала консервативная политика Александра I после Отечественной войны, не оправдавшая тех либеральных обещаний, которые давал государь в самом начале своего царствования. Наиболее умеренная часть декабристов мечтала ограничить самовластие царя не через восстановление духовного авторитета Русской Церкви, а через введение конституционных форм правления, через подотчётность всех действий государя конституционному собранию (по примеру английского парламента). Особенно активно такую точку зрения развивал Николай Иванович Тургенев.
Пушкин думал иначе. По преданию, оду «Вольность» он написал в конце 1817 года на квартире братьев Тургеневых, окна которой выходили на Михайловский замок, где был убит Павел I. В начальной строфе оды Пушкин отрекается от поэзии, воспевающей любовь, и призывает иную Музу – гордую певицу свободы:
Приди, сорви с меня венок,
Разбей изнеженную лиру...
Хочу воспеть свободу миру,
На тронах поразить порок.
Эти стихи как будто бы перекликаются с идеями ограничения самовластия, родственными Николаю Тургеневу и другим членам «Союза Благоденствия»:
Лишь там над царскою главой
Народов не легло страданье,
Где крепко с вольностью святой
Законов мощных сочетанье…
Но пушкинское понимание вольности и закона шире, чем у его друзей-декабристов. Вольность у Пушкина осеняется святостью, никогда не переходя в своеволие. Над свободой распростёр свои крылья Закон далеко не в тургеневском, конституционном смысле, а в гораздо более высоком и универсальном его понимании. Обращаясь к земным владыкам всех времён и народов, Пушкин говорит:
Владыки! вам венец и трон
Дает Закон – а не природа;
Стоите выше вы народа,
Но вечный выше вас Закон.
Речь идёт именно о «вечном Законе», не людьми изобретённом и не ими над собою установленном. Вольность без Святого Закона вырождается в тиранию и своеволие. Так случается с земными владыками, забывающими Закон. Но так бывает и с народами, если они в борьбе с тиранией выйдут за границы «святой вольности» в своеволие взбунтовавшейся черни или толпы. Поэт не может не признать справедливость народного возмущения против самовластительных злодеев на троне:
Тираны мира! трепещите!
А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!
Но если восставшие рабы нарушат вечный Закон в своём праведном гневе – «злодейская порфира» с плеч тирана опустится на плечи восставшего народа:
И горе, горе племенам,
Где дремлет он неосторожно,
Где иль народу, иль царям
Законом властвовать возможно!
Революционное вероломство Пушкин прямо отождествляет с тиранствующим самовластием. Он проводит параллель между казнью Людовика во время Великой французской революции и гибелью Павла I от рук наёмных убийц во дворце, который виден поэту «грозно спящим средь тумана». Не оправдывая тирании Павла, Пушкин не приветствует и способы избавления от нее:
О стыд! о ужас наших дней!
Как звери, вторглись янычары!..
Падут бесславные удары...
Погиб увенчанный злодей.
Удары бесславны, ибо они противозаконны и вероломны.
Таким образом, концепция свободы и вольности у Пушкина далека от либерализма, вырастающего из веры в народ и в добрую природу человека. Если народ или царь будет властвовать над Законом, меняя его по своему произволу, – горе этой стране и этому народу. Закон у Пушкина – это не конституция, которая утверждается властью народа. Вечным Законом ни народу, ни царям властвовать не должно, а всякое нарушение этого правила губит «святую вольность» и влечёт за собою божественное возмездие и царям, и народам.
Пушкинское послание «К Чаадаеву» (1818) открывается мотивом утраты юношеских надежд на любовь и тихую славу, на лёгкое достижение счастья. «Юные забавы» исчезли, «как сон, как утренний туман». Тема утраченных иллюзий лишена здесь какой-либо однозначности. Вероятно, речь идёт о надеждах, которые питали русские либералы в первые годы царствования Александра I и которые рассеялись под «гнётом власти роковой». Но в то же время лексика вступления лишена свойственной лирике декабристов однозначности, в ней многое идёт от элегической школы Жуковского – от лирики «любви» с её раздумьями о непрочности добра и красоты на этой земле. Есть тут что-то и от любимых Жуковским шиллеровских баллад. Сравните шиллеровское: «Всё великое земное разлетается как дым» – и пушкинское: «Исчезли юные забавы, как сон, как утренний туман». В стихи вторгается и личный мотив: прощание Пушкина с отрочеством, с темами лицейской поэзии. В таком поэтическом контексте политическая тема обволакивается лирическим туманом, элегической исповедальностью, смягчается, очеловечивается.
Решительное «но» – «Но в нас горит ещё желанье» – переводит регистр поэтических чувств от элегических настроений к оптимистическим гражданским порывам. Пушкин призывает молодые силы нации отдать все помыслы души, всё тепло юношеских сердец одному «нетерпеливому желанью» – «вольности святой». Символично тут противопоставление «роковой власти» «святой вольности». «Роковая» – значит слепая, произвол, самовластие. А «святая вольность» – это свобода, одухотворённая святостью, сдержанная в своём порыве высокими нравственными побуждениями – «пока сердца для чести живы». Родина, Отчизна у поэта – страдающее, любимое существо, молящее о спасении, тоскующее о свободе. И пылкое сердце юноши не может не откликнуться на этот призыв:
Товарищ, верь: взойдёт она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
Вот они какие, гражданские стихи Пушкина – живые, полнокровные, дышащие высоким поэтическим напряжением молодости, свежести лирических чувств. Как Пушкин достигает ощущения красоты и полноты политического переживания? Он достигает этого постоянными переходами, переливами гражданских чувств в личные, интимные и наоборот. До Пушкина смешивать гражданские чувства с любовными было не принято: для первых существовала ода, для вторых – элегия. К 1820-м годам эта «специализация» закрепилась в двух направлениях, или ветвях, романтической лирики: элегической у Жуковского и одической у декабристов. Пушкин соединяет две эти линии. Он «внемлет Отчизны призыванья» так же, как любящий чутко прислушивается к желаниям любимой. «Минуты вольности святой» он приравнивает к прекрасным мгновениям первой любви: так «ждёт любовник молодой минуты верного свиданья». Да и приход святой вольности овеян поэзией ожидания любимой на тайное ночное свидание, когда на небе вспыхивает первая звезда – предвестница «пленительного счастья».
Эта невиданная до Пушкина полнота и гармоничность жизненных ассоциаций, внутренних соотнесений и связей различных стихий бытия – частной и исторической, интимной и политической – и делает его гражданскую лирику живой, полнокровной, свободной от холодной и отвлечённой риторики. «Я не Поэт, я Гражданин», – говорил Рылеев. В Пушкине же впервые происходит органическое слияние поэта с гражданином, положившее начало мощной традиции, которая получит продолжение и развитие в лирических поэмах Некрасова «Тишина» и «Рыцарь на час».
Что же касается политического радикализма этих стихов, то его не следует преувеличивать, как это было в работах о Пушкине на протяжении многих десятилетий. Стихи направлены против самовластия. Поэт никогда не подвергал сомнению монархические основы русской государственности. Он резко выступал против любого отклонения от этих основ.
Летом 1819 года Пушкин навестил родовую усадьбу Михайловское. Итогом этого события явилось стихотворение «Деревня» (1820). Оно очень динамично: движутся чувства поэта, сменяются, как в панораме, картины деревенской жизни. Стихотворение открывается резким противопоставлением суетного и порочного мира столичной жизни миру русской деревни с шумом дубрав, с тишиною полей. Поэт любуется красотой и вольным простором деревенской природы. Перед нами реалистически точные зарисовки окрестностей Михайловского: «лазурные равнины двух озёр», «где парус рыбаря белеет иногда», «луг, уставленный душистыми скирдами». С красотой окружающей природы гармонирует поэзия трудовой крестьянской жизни – «везде следы довольства и труда». Поэт рисует идеальный образ крестьянской России, включая в него вековечные народные мечты о хлебе насущном («довольство») и трудовой жизни «в поте лица». Пушкин открывает в «Деревне» мотив народолюбивой лирики Некрасова с его поэзией крестьянского труда и «счастьем умов благородных видеть довольство вокруг».
Идеал крестьянской жизни созвучен самому поэту, который освобождается в деревне от оков суетного мира и открывает подлинные ценности: учится «в Истине блаженство находить, свободною душой Закон боготворить». Так ценности святой свободы, утверждаемые в послании «К Чаадаеву» и в оде «Вольность», приобретают в пушкинской «Деревне» общенациональное звучание, соотносятся с народными идеалами, вступая с ними в органическую связь.
Но именно с таких идеальных высот Пушкин и обрушивает своё негодование на крепостное право в последней части стихотворения. По наблюдению Н.Н. Скатова, здесь создаётся обобщённый до аллегории образ крепостнического самовластия («барство дикое без чувства, без Закона») и равный ему по масштабу образ страдающего от беззакония и произвола народа («рабство тощее»). В стихи Пушкина входят гневные, как звон металла, обличительные инвективы, напоминающие оды Державина. Окончание «Деревни» возвращает нас к финалу послания «К Чаадаеву» – та же мечта о заре свободы просвещённой, те же чётко обозначенные границы этой свободы – «рабство, падшее по манию царя».
В «Деревне» Пушкин успешно решает и сугубо литературные задачи. Как разнообразна здесь поэтическая интонация! От лирически-интимной она поднимается до политического вольнолюбия, а затем перерастает в обличительно-сатирическую. Поэт сплавляет воедино стили Карамзина и Жуковского, Державина и декабристов. По определению Аполлона Григорьева, натура Пушкина была одарена «непосредственностью понимания и целостного захвата. Ни в какую крайность, ни в какую односторонность не впадал он».
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
