В деревне 1950-х годов это была исключительно детская забава. Взрослые в ней не участвовали. Учителя, дети которых веселились на масленичных торжествах, подвергались осуждению и даже опале. Но удержать меня дома в эти радостные для сельской детворы дни мои родители-учителя не могли. Дня за три до Прощёного воскресения мы собирались на совет и решали, где разводить масленичный костёр, как собирать дрова для него. Особенно волновал всех один вопрос – как стащить из магазинного склада деревянную бочку из-под льняного масла? Склад этот, старый сарай, не запирался и не охранялся. В него стаскивали пустую тару. Заведующий магазином во время поездок за новым товаром прихватывал тару с собой, сдавал в райпотребсоюз и получал за неё небольшие деньги. Поэтому утащить бочку из сарая белым днём мы не решались. Приходилось совершать её «приватизацию» в сумерках.
Празднование масленицы, как правило, проходило на исходе февраля. Было ещё холодно по-зимнему, сковывали снег морозные утренники, но уже вступала в свои права «весна света». В солнечные дни, когда слепили глаза игривые огоньки на снежной глади полей, мы брали с собой топоры и пилы, укладывали их в деревенские санки, вставали на лыжи и отправлялись в лес на поиски сухостоя.
Санки были в те годы незаменимой вещью в домашнем хозяйстве. Они отличались от детских салазок. Для перевозки грузов по зимнему пути мастерили специальные, хозяйственные, с длинными полозьями и короткими копылками. Такие приземистые, вытянутые в длину санки были лёгкими, а главное устойчивыми. Во время войны и в первые послевоенные годы на них возили в Кинешму картошку и обменивали её в базарные дни на мануфактуру, на обувь, на мыло, на «городские» лакомства – сахарин с Кинешемского химического завода. Приходилось тянуть за собой санки с мешком картошки долгим пешим путём около пятидесяти километров в один конец. На санках перевозили грузы и по деревенской округе. Брали их с собой в магазин, возили полоскать бельё на незамерзающий ключ в соседнюю деревню. Любая не очень тяжёлая поклажа переправлялась на них зимой.
И вот мы скользим на лыжах по укатанной дороге, санки тянем за собой на длинных верёвках. Когда дорога бежит под уклон, санки наезжают на лыжи, мешают движению. Кто-то уже споткнулся и слетел на обочину в сугроб, у кого-то порвалась мочка на лыжах, и бедняга полетел носом в обледенелую дорогу. Шутки и смех.
Далеко в лес с опушки стараемся не заезжать: там снег рыхлый, лыжи проваливаются, двигаться на них с санками за спиной трудно. А на опушке наст ещё твёрдый, утреннее солнце не успело растопить его. Смельчаки сбрасывают лыжи и бродят по насту пешком. Заготовляем дрова для костра. Пилим подсохшие смолистые деревья, стаскиваем и укладываем их на санки, сверху наваливаем валежник и хворост. Загрузившись, опутав поклажу верёвками, свозим добычу к месту будущего костра. Там из сухих жердей с привязанными к ним льняными снопами мы устанавливаем арку, которая вспыхнет огненным треугольником в кульминационный момент масленичного торжества. Льняные снопы мы таскаем из больших скирд за деревней, где они лежат бесхозными в ожидании горькой участи. Эти снопы уже никому не нужны. По осенней распутице их не доставили в срок на льнозавод. Под октябрьскими и ноябрьскими дождями волокно в них сопрело и пришло в негодность. Как только начнёт сходить с полей снег, эти скирды срочно сожгут до приезда на село районных уполномоченных – от греха подальше.
После путешествия в лес мы начинаем объезд деревенских хозяев. Заходим в избы и просим дать что-нибудь горючее для масленичного костра. Большинство щедро делится с нами ненужной рухлядью: кто дарит вышедший из употребления лубяной грохот, кто отдаёт старое лукошко, кто худую малёнку, кто избавляется от не поддающихся колуну сучковатых кряжей. В ход идут старые лапти, рваные берестяные поршни, устаревшие прошлогодние веники и даже выметенная из сараев сенная труха, которую мы сгребаем в подаренные нам на сожжение лукошки, малёнки и грохотья. Вывалишь из грохота эту горючую труху в костёр – и любуешься яркой огненной вспышкой.
Вечером бригада храбрецов проникает в магазинный склад и с победным торжеством доставляет к масленичному костру деревянную бочку, призванную сыграть роль сгорающей Масленицы.
Начинается укладка костра «снопом» или «шалашиком». Этим занимаются старшие ребята, признанные в нашем кругу «специалисты». И вот наступает торжественный момент. Огонёк бежит по уложенной под сухими тонкими прутьями бересте, занимается хворост, слышится бодрое потрескивание, после которого осмелевшее пламя внезапно охватывает весь костёр и взлетает к небу под наши радостные крики. Взявшись за руки, мы начинаем хоровод вокруг пылающего костра под «корильные» масленичные припевки:
Ай, Масленица,
Непогасленица,
Обманула, провела,
Нагуляться не дала,
До поста довела –
Сама удрала!
Уходи, Зима, ко сну,
Присылай Весну!
Прощай, Масленица,
Непогасленица!
От костра идёт гулкий треск, занялись толстые кряжи и брёвна. Тут мы приступаем к самому важному праздничному действу. Взрослые ребята сажают на длинную жердь Масленицу, поджигают её и поднимают высоко вверх. Бочка пылает круглым огненным шаром, рукотворное солнце озаряет окрестности. Нашу Масленицу видят ребятишки из соседних деревень. Вслед за бочкой поджигается арка из льняных снопов. Сыплются на землю с высоты огненные хлопья. А если отойдёшь в сторону от костра и посмотришь вдаль, то заметишь яркие всполохи на тёмном небе. Это жгут свои костры наши соседи в Осиновике, Мешкове, Займище, Печурах, Исаковке, Пиногорове, Черницыне. Весёлые обычаи масленичных игр и прощальных костров неизменно соблюдались во всех деревнях и сёлах нашей округи. И насчитывалось им не одно столетие.
Ю.В.Жадовская, пращур которой владел когда-то нашим селом, в очерке «Проводы масленицы в уездах Буйском и Солигаличском», опубликованном в начале сороковых годов XIX века в журнале «Москвитянин», писала: «Каждая деревня, каждое село считают для себя необходимым всякий год сжигать масленицу, в последний день её. И вот как это бывает: поселяне заранее сносят в поле дрова, солому и прочее и складывают всё это в костёр. Приготовляют также несколько длинных шестов с навязанными на конце их пучками соломы, – в эти пучки кладут горючие вещества, отчего они трещат и вспыхивают, как ракеты. Наступает последний день масленицы, и каждый с нетерпением ждёт вечера. И вот когда совсем стемнеет, каждая деревня зажигает свой костёр. Огонь бросает странный свет и тени на снег. Зрелище это живописно. Вообразите в тёмный зимний вечер, около 9 часов, в окружных полях вдруг загорится несколько огромных костров, которые осветят перед вами множество деревень, разбросанных в близком одна от другой расстоянии. Жители каждой из этих деревень толпятся вокруг своего костра, пляшут, поют весёлые песни, бегают около него с зажжёнными на шестах пучками соломы в полной уверенности, что костёр их горит и красивее и светлее других. Удальцы перепрыгивают через костёр. Шум, говор, смех. К полуночи все расходятся по домам, оставляя на месте веселья груду пепла и потухающие уголья...».
А к ночи, когда начинает догорать костёр, когда всё заготовленное к нему поглотил огонь, наступает новая озорная забава: ребятня шныряет на санках вдоль деревни, ворует дрова из сложенных перед домами поленниц. Случается, что иной хозяин выскочит с бранью на крыльцо, заметит убегающих воришек, пустится за ними вдогонку и надерёт уши. Но такое бывает редко. Немало горючего хлама находим мы возле сельского клуба, у колхозной конюшни за деревней, у овчарника. Свозится к потухающему костру всё, что лежало в деревне без должного присмотра, и вновь продолжается наше масленичное торжество. Перед уходом от догорающего костра мы прыгаем через него, чтобы очиститься перед Великим постом от масленичного разгула: когда летишь над костром, всё плохое в тебе сгорает.
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
