В середине 1823 года А.С. Грибоедов добивается у А.П. Ермолова разрешения на длительный отпуск. К осени 1824 года он заканчивает работу над комедией «Горя от ума». У неё неслыханный литературный успех. Рукопись рвут на части. На квартире у Александра Одоевского нанимают переписчиков и размножают комедию, рассчитывая использовать её в пропагандистских целях. Стихи подхватываются на лету и буквально на глазах у автора входят в повседневный обиход. Сбывается предсказание Пушкина, который, познакомившись с «Горе от ума» в Михайловском, сказал: «О стихах я не говорю, половина – должны войти в пословицу».
Казалось бы, Грибоедову выпало счастье сиять в лучах славы. Однако знакомство с письмами автора «Горя от ума», с его дневниковыми заметками, с воспоминаниями современников показывает обратное. Чем громче восторги, чем шумнее слава, тем грустнее настроение Грибоедова. И дело не в том, что комедию запретили к публикации. Успех её был столь велик, что одолел эти внешние препятствия. По-видимому, его не устраивала «лёгкость» восприятия, не проникающего в глубину содержания, в серьезность тех проблем, которые им были затронуты. Петербург кипит и шумит: восстание декабристов не за горами. А Грибоедов пишет ссыльному Катенину в Костромскую глушь: «Милый, любезнейший друг, не тужи, право не о чём и не о ком. Тебе грустить не должно, все мы здесь ужаснейшая дрянь! Боже мой! когда вырвусь из этого мёртвого города!»
В конце 1825 года Грибоедов возвращается на Кавказ. Здесь его застают декабрьские события. Близость к декабристам не остаётся тайной для правительства. В канцелярию Ермолова приходит предписание о его аресте. Под конвоем Грибоедова возвращают в Петербург. Четыре месяца он находится на гауптвахте Главного штаба. На допросах он категорически отрицает свою принадлежность к тайному обществу. Его показания подтверждают все участники восстания. Власти снимают с Грибоедова обвинение с восстановлением всех прав и должностных обязанностей. Но на сердце у него всё та же неизбывная грусть: «Люди мелки, дела их глупы, душа черствеет, рассудок затмевается, и нравственность гибнет без пользы ближнему».
Ещё в 1911 году знаток жизни и творчества Грибоедова Н.К. Пиксанов замечал: «По всему складу своего ума, скептического, проницательного и холодного, он не мог разделять того увлечения, которое горячей волной охватывало Кюхельбекера, Одоевского, Рылеева. И мы знаем, что в то время, когда эта волна поднималась всё выше, личное настроение Александра Сергеевича становилось всё мрачнее. Биографическая традиция сохранила ироническую фразу Грибоедова, которую он часто повторял смеясь: “Сто человек прапорщиков хотят изменить весь государственный быт в России”».
Источники своего скептицизма Грибоедов открыл в очерке «Загородная поездка». Здесь он рассказал о путешествии в Парголово летом 1826 года: «На высоты! на высоты! Подалее от шума, пыли, от душного однообразия наших площадей и улиц. Куда-нибудь, где воздух реже, откуда груды зданий в неясной дали слились бы в одну точку, весь бы город представил из себя центр отменно мелкой, ничтожной деятельности, кипящий муравейник». И вот здесь, на этих высотах, «вдруг послышались звучные плясовые напевы, голоса женские и мужские… Родные песни! Куда занесены вы с священных берегов Днепра и Волги? Прислонясь к дереву, я с голосистых певцов невольно свёл глаза на самих слушателей-наблюдателей, на тот повреждённый класс полу-европейцев, к которому и я принадлежу. Им казалось дико всё, что слышали, что видели: их сердцам эти звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким чёрным волшебством сделались мы чужие между своими! Финны и тунгусы скорее приемлются в наше собратство, а народ единокровный наш народ разрознен с нами, и навеки! Если бы каким-нибудь случаем сюда занесён был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он конечно бы заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племён, которые не успели ещё перемешаться обычаями и нравами».
А.Н. Пыпин в своей «Истории русской литературы», опираясь на свидетельства друзей Грибоедова, замечал: «Любил он ходить в церковь. “Любезный друг, – говорил он, – только в храмах Божиих собираются русские люди, думают и молятся по-русски. В русской церкви я в отечестве, в России! Меня приводит в умиление, что те же молитвы читаны были при Владимире, Димитрии Донском, Мономахе, Ярославе, в Киеве, Новгороде, Москве; что то же пение одушевляло набожные души. Мы – русские только в церкви, а я хочу быть русским”».
Декабристы видели корни общественного зла в государственном устройстве России и надеялись на избавление от этого зла путем политического переворота. Грибоедов указывал на «государственный быт», перед которым бессильны дерзкие замыслы «ста прапорщиков». И «самовластье» верхов, и пороки крепостничества коренились в быту господствующего сословия, питались его глубокой нравственной развращенностью – результатом поверхностной «европеизации».
Со всем этим столкнётся Чацкий в характерах Фамусова, Скалозуба, Молчалина. Герой декабристского склада, свято верующий в силу разума, представит в своих обличениях яркую картину болезни фамусовского общества, но по-декабристски самонадеянно возьмётся за его лечение. С другой стороны, бессильными окажутся и попытки Софьи внести в это общество сердечное начало. Чацкий и Софья остаются детьми больного общества, в той или иной мере поражёнными вирусами его болезни.
Именно потому драма «Горе от ума» в жанровом отношении определяется Грибоедовым как комедия. Комический элемент в ней является определяющим и формирующим сюжет, взаимоотношения между собой всех действующих лиц, от главных до второстепенных. В центре комедии, конечно, окажется судьба Чацкого, вынесенная даже в её заглавие. Примечательно, что сперва Грибоедов назвал своё произведение «Горе уму», где «ум» попадал в ситуацию страдательную, терпел ущемление от враждебных ему внешних сил. Изменив название на «Горе от ума», писатель сместил акценты на качество самого ума Чацкого, явившегося источником его поражения. Грибоедову удалось создать реалистический образ человека – носителя романтического мироощущения, свойственного деятелям русского декабризма. Чацкий-романтик изображается в комедии Грибоедова глазами писателя-реалиста.
В конце января 1825 года в письме к А. Бестужеву из Михайловского Пушкин писал: «В комедии “Горе от ума” кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий и благородный молодой человек и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Всё, что говорит он, – очень умно. Но кому говорит он всё это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека – с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подобными».
Грибоедов не вывел своего умного и пылкого оратора-обличителя на площадь, не столкнул его в героической схватке с политическими антагонистами. Он увёл Чацкого в глубину повседневной жизни и поставил его лицом к лицу с подлинным противником, силу которого декабризм недооценивал и не ощущал. Зло таилось не в административном режиме и не в царизме как таковом: оно укоренилось в нравственных устоях целого сословия, на котором стояла и из которого вырастала российская государственность. И перед властной силой этих устоев просвещённый разум должен был почувствовать свою беспомощность.
Люди фамусовского общества – это не патриархальные дворяне типа Ростовых Льва Толстого или Лариных Пушкина. Это государственные чиновники, а их быт – тот самый «государственный быт», который решили перевернуть храбрые декабристы-«прапорщики». Что является предметом вожделенных мечтаний Молчалина? – «И награжденья брать, и весело пожить». А Скалозуба? – «Мне только бы досталось в генералы». Чем привлекателен Скалозуб для Фамусова?
Известный человек, солидный,
И знаков тьму отличья нахватал;
Не по летам и чин завидный,
Не нынче завтра генерал.
Для всех этих людей единственным идеалом, которому они служат и в плену у которого находятся, является «молва», чужое мнение о себе. Лиза так и говорит: «Грех не беда, молва нехороша». В обществе, лишённом христианских устоев, духовную близость замещает стадное чувство. Грибоедов показывает, как из искры, брошенной Софьей, – лёгкого намека на сумасшествие Чацкого, – разгорается целый пожар, и в результате складывается общее мнение, «молва». Не без горечи шутил по этому поводу Пушкин:
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир,
И вот на чём вертится мир!
Примечательно, что комедия и заканчивается паническими сетованиями Фамусова: «Ах! Боже мой! что станет говорить / Княгиня Марья Алексевна!»
Тут-то и обнаруживается, по словам М.П. Еремина, слабость, свойственная всему поколению декабристов. «Они были преисполнены героической отваги и самоотвержения. Но в их взглядах на общественную жизнь и на людей было много романтически-восторженного, прекраснодушного. Основу их убеждений составляла вера в то, что просвещенный и гуманный ум является главным вершителем судеб человечества. Им казалось, что их вольнолюбивые убеждения, являвшиеся следствием этой веры, настолько самоочевидны и неопровержимы, что оспаривать их могут только самые закоренелые, самые глупые староверы». Потому Чацкий так назойливо и самоуверенно предаётся обличению «глупости» фамусовской Москвы, самоупоённо громит «век минувший» бичующими монологами. Он ничуть не сомневается в просветительской силе своего ума перед непросвещённой глупостью. Как он плохо чувствует собеседника, как он слеп по отношению к любимой девушке, к её жестам, мимике, как он глух к её интонациям, к её душевному настрою! Порою кажется, что Чацкий способен слышать лишь себя самого: с таким трудом ему открываются истины очевидные. Будь он отзывчивее и внимательнее к Софье – уже из первой беседы с нею можно было почувствовать, что она неравнодушна к Молчалину. Но Чацкий, будучи пленником своего просвещённого ума, вопреки очевидным фактам и недвусмысленным признаниям Софьи, не может допустить, чтобы она предпочла ему «глупого» Молчалина.
Видящий в Молчалине глупое ничтожество, он глубоко заблуждается. В действительности Молчалин наделён от природы умом незаурядным, но только поставленным на службу его суетным стремлениям «и награжденья брать, и весело пожить». В отличие от Фамусова в Молчалине нет и тени московского патриархального простодушия. К своей цели он движется неуклонно, взвешенно и расчётливо. Молчалин проницателен и разнолик. Как меняется манера его поведения и даже речь в общении с разными людьми: льстивый говорун с Фамусовым, «влюблённый» молчун с Софьей, грубоватый соблазнитель с Лизой. А в диалоге с Чацким в начале третьего акта Молчалин даже высокомерен и иронически снисходителен.
На первый взгляд в этом диалоге Молчалин «саморазоблачается». Но, как заметил М.П. Еремин, это саморазоблачение мнимое: «...с Чацким он играет в поддавки, преподносит ему то, чего он от него ждёт. Право на эту иронию ему дают его успехи в московском обществе и сознание, что он – победитель в любовном соперничестве. Здесь ещё одно проявление органической слиянности любовных и общественных страстей».
Так по мере развития действия Чацкий с незаурядным, просвещённым, искренним, но несколько самонадеянным умом, переоценивающим свои возможности, всё чаще и чаще попадает в трагикомические ситуации. Вот Платон Михайлыч, старый друг! В считанные месяцы ярый вольнодумец, бравый гусар сник и попал почти в крепостную зависимость от своей недалёкой супруги. Явление Репетилова тоже не случайный, а глубоко продуманный автором ход. Оказывается, горячие, выстраданные убеждения Чацкого уже становятся светской модой, превращаются в разменную монету. Репетиловщина, как свидетельствует история, окружает всякое серьёзное общественное движение в момент его угасания и распада. Чацкий, глядя на Репетилова, как в кривое зеркало, не может не чувствовать с отвращением его уродливой похожести на себя самого.
Не репетиловщина ли, процветавшая в фамусовской Москве во время путешествия Чацкого, послужила причиной охлаждения к нему Софьи? Ведь это девушка умная, независимая и наблюдательная. Она возвышается над окружающей её светской средой. В отличие от сверстниц она не занята погоней за женихами, не дорожит общественным мнением, умеет постоять за себя:
А кем из них я дорожу?
Хочу люблю, хочу скажу <…>
Да что мне до кого? до них? до всей вселенны?
Смешно? – пусть шутят их; досадно? – пусть бранят.
Мы знаем, что в отсутствие Чацкого она много читала. «Всю ночь читает небылицы, / И вот плоды от этих книг!» – сетует Фамусов. Это были сентиментальные романы, признаки увлечения которыми явственно проступают в придуманном Софьей сне:
Позвольте... видите ль... сначала
Цветистый луг; и я искала
Траву
Какую-то, не вспомню наяву.
Вдруг милый человек, один из тех, кого мы
Увидим – будто век знакомы,
Явился тут со мной; и вкрадчив, и умён,
Но робок... знаете, кто в бедности рождён...
Обратим внимание, что Софья воспроизводит здесь сюжетную схему романа Руссо «Юлия, или Новая Элоиза». Богатая Юлия, влюблённая в бедного учителя Сен-Пре; родовые предрассудки, препятствующие браку и семейному счастью влюблённых. Историю любви Юлии и Сен-Пре Софья переносит на себя и Молчалина, воображая его, «рождённого в бедности», героем сентиментального романа. Умный Молчалин смекает и включается в игру воображения этой, по его словам, «плачевной крали»:
Возьмёт он руку, к сердцу жмёт,
Из глубины души вздохнёт.
Погружаясь в чуждый декабризму мир сентиментальных романов, Софья перестаёт ценить и понимать ум Чацкого. Сравнивая свой идеал влюблённого человека с Чацким, она говорит:
Конечно, нет в нём этого ума,
Что гений для иных, а для иных чума,
Который скор, блестящ и скоро опротивит,
Который свет ругает наповал,
Чтоб свет об нём хоть что-нибудь сказал;
Да эдакий ли ум семейство осчастливит?
Так Софья ускользает от Чацкого в мир чуждой ему культуры Карамзина и Жуковского. Романтическому уму она предпочитает чувствительное сердце.
Чацкий и Софья, лучшие представители своего поколения, как бы олицетворяют два полюса русской культуры 1810–1820-х годов: активный гражданский романтизм декабристов (Чацкий) и поэзию чувства и сердечного воображения «карамзинистов» (Софья). И нельзя не заметить, что судьба Софьи столь же трагикомична, как и судьба Чацкого. Оба героя-романтика в освещении Грибоедова-реалиста терпят сокрушительное поражение, сталкиваясь с реальной сложностью жизни. И причины этого поражения сходны: если у Чацкого ум с сердцем не в ладу, то у Софьи – сердце с умом.
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
