***
Как на правом притоке Днепровском
у давно пересохшей реки,
нету жёстче войны нашей вовсе,
хоть ты ватою нас нареки.
Вот скажи: кто воюют в лиманах,
в лесополках, где мины, буйки,
алименщики да меломаны,
безработные да бедняки,
бабки толстые из Коврова,
дети, пишущие письма в полк,
мы стоим на реке в Приднепровье,
никуда, никто не ушёл.
Вот забили, как в девяностых
во Стамбуле мы Минские-три.
Волонтёры рыбацкие кросна
натянули и шлют гум-пайки.
Отделяя зёрна от плевел,
кровь с зубами выплюнув всю,
мы вросли всем хребтом в эти дебри,
прицелованные ко Кресту.
* * *
В меня целится – но я не вижу его! Он притаился! – снайпер!
В его окуляре я: в куртке, джинсах, кроссовках!
В небе – белая птица, наверное, чайка.
Это небо последнее! Но мне как-то неловко
обращаться к нему! Небо – на подстраховках!
Оно было, когда я в него родилась. Здравствуй, мама!
Ты меня ещё держишь своей пуповиной?
Она бело-прозрачная, что амальгама.
Фонтанирует. Вся из тугих парусинов.
И поэтому море вокруг меня плещет.
Это – околоплодные спелые воды.
Мы – рождённые, всё состоим из тех женщин –
журавлино, невинно. О, грех первородный!
Тех, кто были до мамы. Они в наших генах.
И они внутримышечны и внутривенны.
Снайпер! Значит, и в них ты прицелился тоже?
И в ребёнка, который в утробе под кожей,
моего притаился напевного чрева.
Оно рдело! Любило! Желало! И пело
в ночь с любимым! Его помню сильное тело.
Значит, целишься ты и в него? В Русь? И правду?
Поздно, поздно вопить мне: «Не надо! Не надо!».
Пуль разрывы вокруг. Стон. Пожары. Снаряды.
Мне – прожившей полжизни, мне – видевшей небо,
мне – целующей звёзды, их льдистые скрепы
неужель затаиться? И Армагеддоны
так вопят… Фонтанируют. В Зайцево – храм мой.
Я иду помолиться, прикрыв грудь и лоно.
Моя старая мама, и тётка, и братья
там живут, за чертой. Как прикрыть их синхронно?
Вы там не были!
В каждом кусте и травинке
не цедили вы детство, на этой тропинке
не пасли вы козу, белошерстную Майю!
Хорошо рассуждать про загадочных майя,
про кино, про правителей. Деньги и власти.
Да хоть сердце не застьте! Не рвите на части
про весну ту, что в Крыме. Про Минск. Там Иуда
щёки, спины целует! Война, как простуда
для того, кто поодаль. В глуби. За лесами.
Я иду. Продираюсь. Мне к тётке и маме.
Пробираюсь сквозь время. (О, как мне Коньбледно!)
Продираюсь сквозь лемех, орало. Бой длится!
Нескончаемый!
Разве вам тел наших мало,
что зарыты вот в эти поля цветом ситца?
Лязг затвора. Мой снайпер – мой враг. Помолиться
успеваю, пока не нажал на курок он.
…А малыш, что во мне, мог бы радостно чмокать,
в колыбельке лежать мог бы он краснощёко,
потаённо, глубинно, тепло, светлооко!
Богатырь мой вселенский. Он смог бы. Он смог бы
защитить нашу землю. И небо. И птицу!
***
Зачатая в жаркой любви моя Русь
во скифских степях, во шатрах на Почайне.
Дружина вовеки не дрогнет! Стояла
и будет стоять.
Ягод солнечный вкус,
замешанный с кровью, гортанью я помню!
12 век.
был объявлен запрет
на хлеб, на еду, зерновую торговлю
нам и сарацинам.
Горите в костре,
Росток, Гамбург, Веймар,
Штральзунд. Нам не внове
с Литовским князьком во вражде быть и в соре.
Запрет на торговлю в пошиве, в сырье.
15 век. (А прошло три столетья!)
Ливония русским закрыла путь летом
по морю. И дальше сейчас в двадцать первом.
Ничто не меняется со времён неба.
Огромного неба. Прекрасного неба.
Мой пращур так жил. Сколь его не ломали:
запреты, наветы, эмбарго, тюрьма ли.
Хлеба колосились.
Златым на металле
вода текла в реках из Углистой дали.
Иранская Русь да Печерское плато,
что санкции нам? Вольным, гордым, богатым?
Прошедшим такое – любой бы загнулся.
А мы встали на ноги, и – в высь! Коль русские!
Но если к нам лезут навязчиво, гадко,
но если к нам лезут своей кока-колой,
во мне просыпается бабка-татарка,
во мне просыпается девка-монголка.
Во мне просыпается гунн и ордынец,
древлянин, да вятич, да скиф! (Значит, жив он!)
И меч я сжимаю в ладони орлиной,
и крик вырывается вдруг из грудины:
- Поди восвояси, поганец!
Да, я из простой из семьи, из советской!
Мой папа – блондин, в глаза синей сини!
А дед мой сражался с фашнёю немецкой,
и бабушка пешей пришла из Сибири!
И я бы жила в мире, но где же взять мне
и как победить до войны, что свершилась?
Во мне просыпается снова ордынец,
татаро-монгол, скиф, как было доныне!
Оружье беру я заместо объятий!
***
Герою СВО Ершову Виталию
посвящается
Он так хотел поговорить с тобой
на третий день, когда его не стало:
им пахли вещи, стулья, одеяло,
река им пахла, камушки, прибой.
Он так хотел прижаться головой,
плечом, рукой, небритою щекою.
На третий день мир, словно под тобой,
София-матушка течёт большой рекою
со всеми фресками. Вдоль Храма. Говори!
Блиндаж широк, стреляют скоморохи,
борцы, медведи – позывные их.
- Я вижу эру всю вдоль всей эпохи!
А, впрочем, не об этом: о любви!
- Я, мамочка, люблю тебя! Я – сын твой.
Люблю всё также, словно бы живой.
Или сильнее! Вот мои ладони.
Да…пуля-дура холодит внутри.
Да, пуля-дура, ей я был уронен.
Но не упал. Взлетел. Летать во сне
любил я с детства. Вот и полетели.
Убить нас невозможно, в самом деле,
быть воином – жить вечно в вышине!
***
Нет малых родин, есть одна – большая,
мне щёки лижет языком шершавым,
течёт травой, огромной – в рост два метра!
И с ней от Гродно до Баку я не прощаюсь,
от Кандалакши и до Фиолента.
Как нас пьянило воздухом свободы!
Когда взошёл Борис на трон под своды,
когда поверили, что заживут все вдоволь:
еда, колбасы, крупы, соль и сахар,
вода кисельная, машины, яхты.
А получилось, что? Сироты, вдовы!
А получилось, что делить могилы
пришлось отцов своих, пошли распилы
заводов, фабрик, руд, сребра, алмазов,
остался тракт мятежный – Аввакума,
остался Каспий, где ловить кутумов.
Пустые клятвы да больные язвы.
Отравленные запахом Европы
сегодня роют против нас окопы.
И лишь святые божии Софии
мозаикой своей родной, безгрешной
сияют сладко, чисто, белоснежно.
Не по кускам – я всю люблю Россию!
И это я пою чудно и длинно,
как детскую считалку про рябину,
и это я иду, как тот Блаженный,
с ума сошедший весь в дерьме и саже,
и это я ползу по грязной каше,
толкая скромную тележку, на коленях.
- Прости, прости, прости! Не в этом дело.
Она простила бы, когда сумела
соединиться в целое, воскреснув,
в одно единое, когда б совпали
там, где сибирский тракт течёт астральный,
с космическою скифской гордой песней!
