СТРОГИЙ ВЕЛИКАН
Европа и Сибирь сошлись, как две неразделимые подруги. Там, где Европа, – города и леспромхозы. Там, где Сибирь, - тайга и рудники. Так открывалось мне с Мясного Камня, где я стоял, разглядывая две державы. Глядел на них в теодолит, которым делал съемку будущих дорог. Простор и красота! В 24 раза труба теодолита приближала местность. Поэтому видны были не только горы и предгорья Среднего Урала, но и равнины, где кипела жизнь заводов, строек, приисков и шахт, откуда шла во все концы богатая руда.
Урал не так уж и высок, но все равно он был каким-то впечатляющим, умеющим себя подать, как строгий великан - хозяин бесконечного числа полезных ископаемых, которые, как прячутся в его камнях.
Хребет, к какому сходится ползущий вверх гранит, чуть ли не требует тебя наверх. Ты чувствуешь себя ушедшим от земли. И пролетающий в лохмотьях облаков орлан тебе приходится сродни. Ты даже полететь готов, как он. Но твоему полету не бывать. Ты, хоть и смелый, но бескрылый.
Европа и Сибирь. Смотрел на Вас я шесть десятков лет тому назад. Вы были так великолепны!
С надеждой говорил и говорю себе: «Туда бы мне…»
ДО СВИДАНЬЯ, РОДНЫЕ
Листья, листья. Вчера вас на нашей берёзе было так много. А нынче – почти ничего. Последние литья не смеют покинуть маму-березу, которая их взлелеяла и, любя, берегла, как детей. Но явился октябрь, принеся с собой хлёсткий ветер. Полетели листья за ним, прошептав на прощанье маме:
- Как не хочется улетать…
Берёзе что оставалось? Лишь взмахнуть оголившимися ветвями:
- Покидаете мамку свою. О, как жалко мне вас. Я бы тоже хотела с вами. Да никак. Крыльев нет. Да и корни не отпускают. До свиданья, родные. Лёгкого вам полёта…
ВСЕГДАШНЯЯ ЖИЗНЬ
Лето ушло. Промозглая осень. Дорога с глубокими колеями. Вороны на ёлках.
Вдали, за берёзами деревушка. Темно уже, а она без огней. Поскрипывает калитка. Озорной ветерок срывает последние листья, которым не хочется улетать, и они, как скорбят. Однако скоро повалит приветливый снег, из переулков, где липы с ивами, выскочит заяц. А там, где туманная мгла, а за нею и поле, покажется трактор с возом соломы, и мир наполнится бормотаньем, в котором – всегдашняя суета с ее заботами и делами. К тому же вверху облака. Спешат, кучерявые. Некогда даже остановится, чтоб перемолвиться с грустной землёй. Вздохнул можжевельник на косогоре. Пахнуло дымком. Шорох чьих-то шагов. Это Россия. Зашевелилась.
ВТРОЕМ
Бабушка, вечер и русская печь. Так спокойно и грустно, и просится ветер в окно, чтобы выхолодить жилое.
На лице у бабушки сто морщинок. 90 лет бабушка прожила. Дедушка умер. И дети разъехались, кто куда. Одна, как забытая прялка в стареньком доме.
Залезает бабушка на печь. Тепло и уютно. В голову лезут долгие думы. Лицо у бабушки розовеет. Хорошо втроём-то, думает бабушка сквозь улыбку, имея в виду ночку тёмную, печку тёплую и бессмертную Вековуху, как когда-то звали ее подружки, переплывшие за реку, где их приняло кладбище под крестами. И теперь бабуля, словно святая. Днем ходит с палочкой по деревне. Вечерами же – на печи. Чтоб оттуда и вверх, где сияющий месяц, и звезды, и она, единственная, летает.
ДВЕ СТИХИИ
Былое – это века, бредущие друг за другом. Живое и мертвое в них, как две стихии. Самое скорбное для души, когда живое становится мертвым. Самое бодрое – это мы, принимающие судьбу. Потому и Пушкин для нас, как великий кумир у порога в тихую вечность, где он забудется только тогда, когда исчезнет о нем наша память. Но такому, кажется, не бывать. Человеческий гений неиссякаем. Вспоминая Пушкина, мы видим перед собой колонну таких же, как он, творцов мирового олимпа, забирающих в плен человеческие сердца, где торжествует любовь и радость, которые выше забвения и всегда где-то около нас, а, возможно, и в нас.
НЕОБИДЧИВЫЙ ДРУГ
Снова еду на поезде в лес. Обязательно в тот, где я не был давно и который зовет. И чего бы мне там? Ягоды и грибы? Да, конечно. Но это попутно. Главное – встреча с чем-то таким, что я пропустил, без чего моя жизнь как не жизнь, но не поздно еще ее изменить.
Русский лес – это совесть моя и твоя. В нем невинное наше зверье. Шорох тех, кто здесь жил и живет. Русский лес – это твой необидчивый друг, кто тебя не предаст. Русский лес – это я. И та самая стать, без которой не будет тебя и меня.
КОМУ ДАНО?
О, как недружно на земле! Разлад коснулся всех. Из-за него и люди на тот свет уходят раньше своих лет. Остановилось время ладной жизни. Ушли в безмолвный край и все твои друзья. И ты бы мог туда. Но чья-то власть остановила твой уход. Живи с душой, которая кого-то ищет, однако не найдет, поэтому и посылает свой протест тому, кто созидает мировой разлад. О, люди, люди! Кому дано Вас, защитить? С кем Вы пойдете до конца? Кто даст вам силу для большой любви?
ПОДАРКИ ЛЕТА
Поет в ночи тот самый, кто зашел в тебя, как чистый звук, и ты расслабился, почувствовав себя не на земле, а где-то выше, возможно, даже на горе, откуда видно всё. Рождается соблазн – взмахнуть руками и взлететь. Чтоб полетать.
Но тут ты видишь серенькую птичку. Перед тобой – прилётный соловей, истратившийся весь, отдавший себя песне, однако же, еще живой.
Ты только что верхом на соловьиной песне слетал куда-то вверх. Но соловей затих. Затихло сразу всё. И ты уже внизу, там, где и был. Вокруг тебя деревья и кусты. Сад спит. Не спит лишь небосвод. И на тебя со всех высот глядят небесные глаза. Опять родная тишина. Движение в ветвях. И робкий стук, с каким летят под яблоню созревшие плоды.
Эй, гости сада? Где же Вы? Скорей сюда! Ловите яблоки, пока они летят!
НА ЗЛОВЕЩЕМ КОНЕ
Гляжу на икону, где Егорий-Победоносец поражает копьём ползущего гада. И досадую, что копьё его оказалось неточным. Гад живет и поныне. Он в могуществе и расцвете. И не ползает, а летает, как сиятельный князь на дивном коне. И в руке у него копьё, которым он норовит ударить Егория, на карачках ползущего по земле.
Подымись, святорусский Егорий! Не повадно воину на карачках! Встреть копьё, как встречают судьбу.
НА ЛЕВОМ БЕРЕГУ
Я на том берегу, где когда-то Рубцов опоздал на паром и сидел у костра, вглядываясь в реку, которая вместе с ним дожидалась зари, а потом и рёва движка, с каким открывается переправа.
Ночь. Не хочется спать. Тихо садящиеся туманы. И, как ангел, спустившаяся на бакен белая чайка. Там вверху, где редкие тучки, зорко блещут ищущие светила. Среди них и звезда Николая Рубцова, на которую он смотрел, создавая Звезду полей, единственную, которая волновала его, как судьба.
Черное небо, золото звезд и садящееся на землю тайное обаяние. От кого оно? Разумеется, от поэта, жизнь которого продолжается, как картина, перейдя в конкретные очертания, где село Черепаниха, левый берег реки и ты, дожидающийся парома.
НА ЛЕДЯНКЕ
Декабрь 41-го. Русские девушки, ох, и выносливы. Всё-то ведь сами – и деревья сваливают на волок, и сучки с них ссекают, и разделывают хлысты, а потом, загрузив разделанное на сани, отправляют на пилораму. До нее 10 верст. И всё по ледянке. Идут лесные работницы вслед за лошадками, рядом с возами. Все, как одна, в полушалках, фуфайках и валенках. Везут березовый кряж, тот самый, который распилят, распарят, загнут, превращая его в солдатские лыжи. А кто на тех лыжах? Опять же, их, леспромхозовских девушек, кавалеры. Все они там. Воюют, кто-то под Ржевом, кто-то под Ленинградом.
Потрескивает мороз. Из-под ёлок, поднявшись стаями, взлетают зобастые снегири. Право, малиновая ватага, хлынувшая к возам. Садятся на крупы коней. А то и на вожжи.
Улыбаются девушки. То одна, то другая, не выпуская из рук вожжей, снимут птичку с коня и разговаривают, как с парнем.
- Куда полетишь-то теперь? А, малиновый? Коль туда, на войну, то привет моему сударику передай.
- Цви-цви! – отвечает снегирь, взлетая с вязаной рукавички, и тотчас же зигзагами - вверх, над мерцающей льдом дорогой. Неизвестно, куда и умчит. Может даже туда, где сударик.
