Картинка первая
- Пятьсот шестьдесят четыре сорок.
- Пятьсот?..
- Пятьсот шестьдесят четыре сорок.
- Как же так, я думала четырех сот не будет… Мне тут не хватит… вы правильно-то посчитали?
- Мам, а мам! Я вон ту шоколадку хочу!..
- Да подожди, Фрося, это дорогая очень… А вы посмотрите, посмотрите, вы правильно посчитали…
- Всё правильно: Вот - хлеб, мука, рыба, молоко и сыр…
- Что ж у вас там написано: «По акции – сыр – сорок пятьдесят», а вы сто пятьдесят пробили…
- Всё правильно. Вон там внизу ма-аленькими буквами: «Сорок пятьдесят за сто грамм», а вы какой кусок взяли…
- Мам, мам, а эту шоколадку можно!..
- Да подожди, Фрося, не мешай… Я тебе в другой раз куплю,,, Не плачь, не плачь… Я тебе на прошлой неделе покупала… Ну, тогда высчитайте сыр!..
- Четыреста четырнадцать сорок.
- Всё равно не хватает… Вот четыреста только и вот еще рупь пейсят…
- Мам, а мам, а ты вчера обещала, что завтра купишь… Ну, купи вот эту – она самая маленькая…
- Подожди, Фрося… Ну, вы рыбу вычтите…
- Гражданка, вы кассира отвлекаете только - очередь задерживаете…
- Простите, простите… А можно вместо рыбы крабовые палочки?
- Можно – эти по акции. Триста девяносто восемь двадцать…
- Вот спасибо, спаси Бог, спаси Бог… Вот, Фрося, возьми крабовые палочки…
- А что это - конфетки такие или вроде шоколадки?
- Да-да, вроде шоколадки, конфетки такие… Идем, идем не задерживайся – дома съешь…
Я стою вслед за женщиной и ворчливым старичком… и щемит сердце. С каким счастьем я бы доплатил за неё, но и сам набрал чуть больше, чем в карманах… ну, да тут пенсионная скидка пять процентов – должно хватить. Точно-то я не считал, но должно…
Вот они уже вышли – двери разъехались и сомкнулись… - Да зачем мне эта тушенка – звенит в голове, - да ведь пост же! - и я выложил банку свинины и взял ту шоколадку, что хотела Фрося: я еще успею догнать и отдать там, на улице… Но ворчливый старичок всё выкладывает и выкладывает из своей тележки на кассу… - Милый мой старичок, ну давай уже скорее, ведь уходят, уходят!.. Как медленно он достает карточку, как долго считает кассирша сдачу. Вот! Так и есть! У неё нет сдачи:
- Люба! Тыщу разобьешь? – вот, побежала разбивать по пятьсот… Господи, ведь уйдут, уйдут, не успею… Ну, вот и я:
- Вот, вот, побыстрее пожалуйста, Пенсионную скидку сделайте, пожалуйста… Хватает? - всё хватило, слава тебе Господи! – выбегаю: смотрю на лево и на право – нет, нигде, опоздал. Опоздал! Народ течет в обе стороны – сколько там убыло, столько здесь прибыло… К чему мне теперь эта шоколадка! Кому подарю?
Картинка вторая
- Алё.
- Алё. Я вас слушаю…
- Елизавета Петровна, это сестра из поликлиники. Я по поручению Сергея Ивановича.
- А кто это, Сергей Иванович?
- Это наш новый заведующий отделением. Он у нас умница такой! Вы знаете, что у вас последние анализы очень плохие?
- Ой, правда…
- Возьмите ручку и записывайте…
- Ой, подождите! И ручку не найду…
- Мы вас на операцию записали…
- Ой, на операцию! Подождите, подождите, сейчас ручку найду… Это я телефон уронила, извините, пожалуйста!
- Операция… - записывайте, пожалуйста, стоит пятьсот тысяч!
- Ой, как пятьсот! Ой, вот нашла ручку… счас, подождите бумажку найду…
- Операция стоит пятьсот тысяч, вы поняли, а Сергей Иванович убежден, что вам и не надо делать операцию… Он у нас умница такой, вы ж его знаете...
- Ой, не знаю… У нас заведующая женщина вроде…
- Это была, была, а вот теперь Сергей Иванович и он считает, что вам операция совсем не нужна и вы не волнуйтесь – мы у вас тромб в голове нашли… Но вы не волнуйтесь. Сергей Иванович выписал вам импортное лекарство – все рассасывается. Вы под акцию попадаете. Одна упаковка всего двести шейдесят восемь тысяч. Вы записываете?
- Ой, я спуталась совсем, что записывать… Я записала: Сергей Иванович.
- Запишите: двести шейдесят восемь тысяч и приготовьте. К вам сейчас придет мед брат Родион Романович, вы ему откроете, он принесет вам лекарство… Только надо уже сегодня начать приём… Вы всё поняли, Елизавета Петровна? Записали? Запишите: Родион Романович…
- Да, да все записала: Родион Романович… - где-то в глубине памяти, что-то ёкнуло у Елизаветы Петровны, но она ничего не поняла. Она только сглотнула воздух, ибо на время забыла дышать.
- До свиданья, Елизавета Петровна.
- До свиданья, до свиданья…
Через пол часа в дверь Елизаветы Петровны действительно позвонили. Елизавета Петровна посмотрела с трепетом в глазок и голос из-за двери, каким рассказывают сказки уставшие, но терпеливые няни, произнес:
- Это я, Елизавета Петровна. Я – Родион Романович, - вам звонили…
Елизавета Петровна, вся переволновавшаяся за эти полчаса, дрожащими руками отомкнула дверь… Он потянул на себя, и слегка отстраняя Елизавету Петровну, смело прошел на кухню:
- Я вам лекарство принес от Сергея Ивановича. Вы у нас под акцию попадаете, с вас всего двести шейдесят восемь тысяч.
Меж тем он лихо распахнул холодильник Петровны и поставил туда какой-то свёрток:
- Вы деньги уже приготовили?
- Ой, у меня и денег-то таких нет…
- А сколько у вас есть? У нас гибкая система скидок... Можно половину сейчас, а половину, когда с книжки снимете… Я потом зайду…
- Так у меня на книжке ничего нет…
- …
- Нет, ничего. Вот. Мужа хоронили прошлый год – последнее сняла…
- А при себе сколько осталось? У нас э-э, гибкая э-э… система… под акцию попадаете… потом можете не попасть… - молодой человек так и остался стоять с распахнутой дверцей холодильника в руке…
- И у себя ничего нет. Медсестра с карточки мою пенсию берет, и продукты приносит… - и тут только Елизавета Петровна поняла, что незнакомый голос, звонивший полчаса назад, тоже назвался «сестрой»… Но голос-то сестры она не могла не узнать… или это какая-то другая сестра? Ой, не понятно ничего… И к страху, и смятению добавилось еще что-то более ужасное:
- Вы что тут мне в холодильник поставили! Мне чужого не надо! Забирайте! – Она оглянулась через коридор на дверь – дверь была заперта изнутри – когда он успел!
- Эт-то лекарство, по акции, за двести шейсят э-э… тысяч…
- Забирайте, забирайте немедленно! Мне лекарство никакое не надо! И денег никаких у меня нет!
Молодой человек, во всё время разговора державший дверь холодильника нараспашку, медленно, нехотя так взял пакет с полки, словно раздумывая о чем-то… Взял, закрыл аккуратно холодильник и вышел с кухни:
- Ну, хорошо, мы вам будем звонить, Сергей Игоревич вам будет звонить…
- Какой Сергей Игоревеч?
- Я говорю – Сергей Иванович, - наш заведующий. Вам будет звонить… Вам лечится надо… обязательно… по акции… - он выскользнул так же неуловимо, как и вошел… Елизавета Петровна замкнула замок и приникла к глазочку. Никого! Ничего! Даже шагов не слышно! Даже лифт не прошумел! Просто растворился молодой человек… растворился, как не было. Тихо как, только бешено колотится сердце Елизаветы Петровны, начинающей всё понимать… Слабеют ноги и бежит холодный пот между лопаток…
- Господи, спаси и помилуй! Ведь чуть не убили… Случить деньги при себе… - но это Елизавета Петровна не произнесла и даже не подумала – это чья-то благая мысль свыше озарила её и ушла дальше…
Сорок лет отработала Елизавета Петровна в школе учительницей русского и литературы:
- Здравствуйте, дети. Садитесь! Сегодня у нас, как я и предупреждала, сочинение. Тема первая: «Преступление и наказание. Духовная катастрофа Родиона Раскольникова» … Как-как этот модой человек представился? Родион Романович!.. – Что ж это, случайно совпадение – вихрем понеслось в голове Елизаветы Петровны… - Случайное! Нет, не может быть… Это они играют так. Как бы они про меж себя сказали: «прикалываются»… Топора у него пожалуй нет, а вот баллончик какой-нибудь за пазухой имеется… А ключи, ключи где! Не унес! – Но ключи лежали, слава тебе Господи, на полочке… Слишком стремительно двигался мимо них молодой человек, не заметил… И нет никакого сомнения в нем, никакого трепета, ничего такого про что она сорок лет рассказывала… «Мол, тварь дрожащая или права имею?»… Ничего подобного тут не было… Никакого знака вопроса и дрожания… Этот лощенный и самоуверенный – исключительно вырос на «право имею!» И ведь хватает же наглости… Да нет, тут даже не наглость – тут заигрывание какое-то с дьяволом – так-то назваться… Ну, что ж, иные и на джипах разъезжают с номером: «666» и не бояться… Ну, этот-то молодой, еще на свой первый джип не заработал, но уже «право имеет».
И Елизавета Петровна вспомнила, как столкнулась невольно взором с бумажкой на столбе: «Сонечка. Любовь. 24 час». Она тогда долго стояла как в ступоре – ведь это тоже не случайно… Ведь это тоже глумление над классикой, над жизнью самой. «Прикалываются». Что ж выходит…
Сорок лет учила только прекрасному… Сколько их за эти сорок лет – замечательных, любимых - успевающих и не очень, но любимых всем сердцем… Скольким она открывала этот чудесный мир Достоевского, Пушкина, Гоголя… И что – эта красота не спасла мир? Этот мир так изменился за последние годы… Вот уже на пенсии Елизавета Петровна два десятка лет. Покинула по немощи свой боевой пост… Без неё кто-то другой, другими словами рассказывает про Сонечку и Родиона Романовича Раскольникова… Может как-то не так рассказывает или уж не достаточно этого в наши времена… И какая-то Сонечка, от избытка цинизма (а ведь читала, читала, проходила, конечно!) вешает на столб: «Сонечка»… Или уж это сутенер её вешает… Какой-то молодой человек идёт грабить старушку и представляется литературным персонажем… Господи, Господи, Господи, где же твоя красота, которая спасёт! Ноги-то не идут совсем… Так и висит Елизавета Петровна ухватившись за дверь. Сердце колотится… и только молится тихо, про себя во успокоение. Господи, помоги ей! Ведь ты помог ей сейчас – уберег от гибели, помоги и в душевном успокоении – ведь она не напрасное, не пустое рассказывала детям сорок лет… Не её вина, что так оно всё. Без неё – было бы много хуже…
Картинка третья
Прохожу мимо супермаркета. Быстро прохожу – вся-то картинка на десять секунд. Может быть меньше – на пять. Дядя такой, крутой комплекции склонился к дочкам и не громко, но достаточно – так, что я неизбежно слышу, старшей (лет восемь):
- Отдай ей. Я тебе еще куплю!
Что отдай: игрушку, конфетку не знаю и лица дяди не вижу – только рельефную спину. И голос у него такой не шибко громкий, но железный – поднаторевший в разборках и стрелках… Как теперь говорят: «решала». Но этим не удивишь. Только лица девочек вижу мельком – секунду, пожалуй, всего… Младшая (лет шесть) ждет вожделенно – непременно сейчас папка отнимет от этой злючки и мне отдаст. Непременно! И старшей лицо (ох, уже взрослое лицо – уже воспитали, уже попробуй только перевоспитать!) – надулась: мол, ты купи сначала, а там посмотрим – отдам я или нет.
Упертые девочки – все в папу. Но и папа кремень, снова железным голосом еще тише и еще жестче:
- Отдай ей. Я тебе еще куплю! – еще ниже склонился
А я уже прошел мимо и чем там кончится – не знаю. Но зато точно знаю, какими они вырастут… И день придет – папашку по стенке размажут. Если доживет, конечно…
Три погибших души.
Картинка четвертая
Предисловие для тех, кто не из Питера. Атланты – это каменные ребята такие при входе в Новый Эрмитаж стоят. Про них Городницкий написал песню когда-то:
Когда на сердце тяжесть
И холодно в груди –
К ступеням Эрмитажа
Ты в сумерках приди.
Здесь без питья и хлеба,
Забытые в веках
Атланты держат небо
На каменных руках…
Ну, вот и я пришел однажды и разговариваю мысленно и вот что интересно - отвечают:
- Стоите?
- Стоим.
- Держите?
- Держим.
- Ну вот и я держу… Пока…
Картинка пятая
- Они меня на третий день мамой назвали… Сперва ходят так – кругом, присматриваются, а потом… Сначала Лешенька кинулся, обнял так меня – крепко-крепко: «мама» - сказал. Потом Наташенька, а потом цыганята… У нас двое было цыганят… Их на вокзале подбросили… Я, знаете, личные дела читала. У всех. Мне директор наша говорит: «Вот, за столько лет впервые вижу, что воспитатель личные дела читает!» А я читала… Как же без этого – это же судьба… Вот Лешеньку в два месяца отобрали у мамаши… Лишили ее прав… Она пила, ребятёночек был в крайней степени истощения… Хорошо еще тетка сообщила, а то – погиб бы… Или вот у Сашеньки… там написано в деле: папа зарубил маму. Топором. Что уж там – Бог весть… Ну, словом, ни мамы теперь, ни папы. А вот цыганят бросали цыганки – видно пригуляли не с тем… А муж вернется, узнает – зарэжет… Как там у них… Ну, у некоторых были мамы, но лишены прав… Словом – это ведь душа человеческая – она ведь без любви не может… Словом, все звали меня «мамой»… Хотя, где-то уже лет в пять-шесть – кто им сказал! – не знаю… Как они сами-то догадались, удивительно! Понимали, что где-то другая мама должна быть… Вот, Наташенька все молчит-молчит, а потом так меня дергает тихонько за халатик – я нагнулась, а она мне на ухо: «А когда ко мне другая мама придет?» Валя, напарница моя – её тоже они мамой звали, - говорит: «Какая мама? Вот, мы ваши мамы» - показывает на меня… Наташенька помолчала, глазки опустила, как виноватая: «Да, вы наши мамы… Но у меня еще другая мама должна быть… Когда она придет?»
Откуда она может знать – никто их не посещал: у нас загородный такой детдом – в старом имении Белосельских-Белозерских… Гостей никаких, персонал проинструктирован… Сама она – отказница – прямо из роддома… Откуда она может знать про «другую маму»? Это у них, наверно, между собой из поколения в поколение – как тайная такая вера – рассказы на ушко, что есть «другая мама» и она придёт когда-нибудь. Так что любить они нас любили – это несомненно, но… Чужая душа, а особенно ребячья, - это… не то чтобы потемки… Но что-то там такое в глубине происходит – не приведи Бог!
Вот сколько лет прошло, а сердце так от тоски и щемит. Это ж, ну вы понимаете – что такое вот живая душа, брошенная в мир без любви! Ведь это просто маленькая смерть…
А когда их увозили на автобусе… Я не знаю, кто это придумал – какой такой чиновник!.. Какое такое у него сердце каменное! Ведь мы за эти несколько лет как-то худо-бедно им мамами стали – сердчишки их обожженные, обугленные отогрели… И сами прикипели – до слез… И вот их увозили… Навсегда… Насовсем, вы понимаете – насовсем! По детдомам-школам – разбрасывали по всей области… И им это как-то все передалось – как они сами поняли, что – насовсем?.. И кинулись к заднему стеклу, закричали все вперебой: «Мама! Мама!»… Автобус старый, ПАЗик заревел, да и не очень слышно, из-за стекла-то… Но по губам понятно, что – «мама»… Я только эти ручонки помню, как они там все сгрудились – по стеклу ручонками скребут – вот эти ладошки помню… И «Мама! Мама!» - зовут нас-то с Валей… И так-то вот и увезли. Тут мы с Валей сами и наревелись…
Я потом уволилась. В школу учительницей ушла. Не могла больше в детдому… Не знаю, кто это придумал их так - по школам-интернатам разбрасывать… Даже родных братьев и то – врозь учиться… Разве б мы их в нашем доме не выучили?
Нет, я потом никого из них не встречала. Да разве встретишь… Да и встретишь – не узнаешь… А как там у них сложилось? Вот так вот в семь лет увезли от мам, от нас то есть – это ж вторая смерть… Второй раз сердце под нож… Нет. Я этого не понимаю никак…
Картинка шестая
Я ночами работаю за письменным столом. Жизнь изображаю… Да чего её изображать – она сама в окно тычется, ибо этаж первый и заради летнего времени окна нараспашку. И вот где-то утра в пять…
- Ты чего мне даешь… (И дальше весь диалог сопровождался словами из трех букв, но чаще из пяти, с мягким знаком на конце)
- Как чего… Бабки…
- Ах, ты, Машка - …! - и швырнула «зеленью» Машке в лицо…
- Че ты, … оглашенная – все пор-ровну!
- Ах. …! поровну! …! Где ж поровну - …! пока ты с начальником кувыркалась, я ж, …! всю охрану - …! - шесть человек, …! обслужила - …! - где ж тут - …! – поровну! – и пошла сумасшедшей походкой, а доллары понес ветер по асфальту… И та, которая - … , которая Машка – заплакала. … - тоже плачут.
***
30 ноября в 19-00 на сцене театра "Странник" (Цветочная 16) постановка по произведениям С. А. Есенина и А. С. Пушкина «Пугачев»
Бронирование мест: https://vk.com/topic-171410366_39644855
Книги А. Грунтовского можно приобрести на спектаклях или в Доме писателя (по четным пятницам во время занятий)
Приглашаю молодых людей и девушек для занятий в студии театра.
