Александр Орлов. Купель покаяния.
М.: Лепта, Миссия слова, 2023. - 352 с.
Эта летопись никогда не будет написана. По крайней мере, в том виде, в котором должна писаться настоящая летопись. Никто не станет ходить по кладбищам и выписывать ФИО погибших после крушения СССР насильственной смертью, скончавшихся от страха потерять награбленное, водки, сильнодействующих психотропных препаратов и других последствий «лёгкой» жизни.
Наша жизнь лёгкой никогда не была. Даже у гонявшихся за ней и временами вспархивавших ей на хребет. Эта степная кобылица мяла нас, будто ковыль, и сбрасывала себе под ноги при первой возможности.
Стихийный государственник, я заучил на всю оставшуюся жизнь: иллюзия воли в России так же губительна, как и иллюзия неволи, а цена человеку образуется не только его упрямой любовью к бытию и жаждой жизни: эти ценности ещё языческие. А христианская ценность одна: стыд. Жгучий, испепеляющий стыд за прожитое. И покаяние.
Дворовая вселенная меня никогда не влекла. Бесконечные вечера под гитары разной степени расстроенном и шутки всякой меры фривольности были тоскливыми и никуда, кроме попрошайничества и мошенничества, не ведущими. Стоять на стрёме или самому ломать магазины-сберкассы для меня было так же немыслимо, как лётчику-космонавту затесаться в редакцию диссидентской «Хроники ежедневных событий». Была мечта, такая же, в сущности, наивная, как у молодого Солженицына об уцелевших в тюрьмах свидетелях не фальсифицированной истории, но ещё наивнее: мол, где-то на Москве ещё живут «белые люди», и не ходячие справочники о каких-нибудь эпохах, а свидетели и учителя того, как надо жить. Эдакие дворяне духа… какая же ерундовая это оказалась ерунда. К моей юности вымерли они, если когда-нибудь существовали такими, как я их придумал, поголовно, а дети и внуки их предали и страну, и меня в сборе таких же, как я. Не с кем было снестись. Первые священники в моей жизни появились поздно: Церкви я стеснялся, как философского факультета. Боялся не понять, потеряться и залить чёрной краской безверия и цинизма последнюю остававшуюся область чудес.
Автор «Купели» тоже искал, и среди соседей, и старых лагерников, и свою порцию мифологической оскомины получил сполна: выжившие уцелели ценой непозволительной, а лучшие погибли. А теперь мы и сами нежелательные свидетели национального позора и всеобщего воровства, потому что самая лучшая, гарантирующая долгие годы память – короткая. И блаженны те, кто чувствуют, когда приходит время забывать и отрекаться.
Орлов не отрёкся. Его учили как раз верности, но чему её сохранять, если всё не просто оболгано, но сведено к ничтожеству? Остаются честь, Отечество и вера, за которые умирать никогда не страшно. Хотелось бы, конечно, ещё и послужить им, но это уж как получится.
Вот почему автор «Купели покаяния» и показывает меру духовного обнищания бывшего советского народа, при которой не надо, как и после горьковской «Жизни Клима Самгина», удивляться никакому вспыхивающему словно бы вдруг самоистреблению, потому что именно душевная неразборчивость его и провоцирует, и хаос этот вовсе не в Гражданскую возник, а задолго до неё. Гражданская – результат. И криминальная жуть заводится в человеке от иллюзии близко лежащего и якобы только и ждущего, чтобы протянули руку и взяли. Примерно так и ломает жизнь всего один захудалый кошелёк с одинокой трёшницей.
Зачем сейчас говорить о военных зверствах венгров и румын, о пьяной стрельбе наших дедов и прадедов-победителей по чуть ли не собственным озорничавшим детям? А затем, что кровь – не вода. И предчувствия того, что Варшавский договор обратится во прах за пару дней, сбылись. И сбылось даже то, чего не то, что двенадцать лет назад нельзя было представить, но и четыре года тому – война с «братским народом», и только потому, что геноцид русского народа – то самое перманентное состояние, в котором всех нас держат вот уже не первое столетие. И что делать, и известно (отбиваться изо всех сил), и не известно (когда и на чём заканчивать).
...Я, видимо, всегда недооценивал свою первую книжку рассказов, изданную под названием «Винтаж» и переизданную как «Запах напалма по утрам»: в ней содержался некий намёк на возможность исповеди поколения родившихся в конце шестидесятых и первой половине семидесятых. И многие из нас могли бы выкрикнуть в лицо «бэби-бумерам» - да что ж вы сделали со страной и с нами? Как вы позволили себе продать чужакам и славу, и доблесть её, и честь, и в годы позорной нищеты обрасти собственностью, и никому из нас, брошенных в бурлящие водовороты вашей неистовой жадности и локальных войн, взять и ничем не помочь? Как проходили вы мимо обездоленных, сирот, опустившихся, погибавших от голода, безработицы, болезней? Как могли растоптать в себе Россию как именно послевоенную общность, братство обнищавших до самого края, как – надругаться фактически над своим детством, отгородиться от общего горя и щеголять в клубных пиджаках и шейных платочках по советским руинам?
Орлов, может быть, единственный из нашего поколения понимает, что мёртвым своих мертвецов никак не похоронить. Их бы самих похоронил кто-нибудь, забытых, проклятых, отселённых в бараки и выселенных за сто первый километр... Из немыслимого мировоззренческого варева Москвы, пронизанного варварской жестокостью, объявленной за каким-то лешим «принципиальностью», состоящего из обрывков старых верований и откровенных предрассудков, он всю жизнь с фотографической точностью выхватывал и судьбы, и лики, будто Жеглов, помнящий добрую половину криминальной картотеки МУРа.
Отец.
Мать.
Бабушка.
Дед.
Ближний круг друзей.
Дальний круг приятелей.
Случайные встречные-поперечные.
Портрет города.
Панорама страны, пережившей три катастрофы за один век.
Автор всего-то и силится понять, кто мы, откуда и почему такие. Что в корнях.
Да мы и не могли быть иными, растя на плечах титанов, одолевших и фрица, и его подручных по всему миру. Как оказалось, не навсегда... Но нестерпимо горькая эстафета из морщинистых рук со вздутыми венами была передана, и только потому он, ас гуманитарной помощи, скоро снова окажется на фронте, чтобы говорить с теми, кто преодолел самих себя и обратил внутреннюю неприкаянность на пользу нашему вечно воюющему государству. Что же в походном алтаре у лишённого любого наследства, кроме старых стен, помнящих и радость, и горе? Память, живая память о тех, чьи слова он запомнил у их фактически смертного одра, но сам не предпринял над ними ни нотаций, ни назиданий.
И вот они все перед нами, живые и мёртвые.
Галерея портретов.
Страшные сказки.
Почва с кровью.
Сергей Арутюнов
