В прошлом номере нашего журнала были опубликованы воспоминания о выдающемся ученом-антиковеде, тайной инокине Марии Ефимовне Сергеенко, переведшей на русский язык «Исповедь» блаженного Августина и ряд других античных текстов, в том числе христианских писателей первых веков - письма святого Киприана, «Церковную историю» Евсевия Памфила, «О покаянии» Тертуллиана1. Воспоминаниями делилась ее бывшая студентка, доцент кафедры русской и зарубежной литературы Института филологии и журналистики Саратовского государственного университета Лариса Михайловна Лукьянова. Рассказывая о своих великих учителях, Лариса Михайловна вспоминала и Аристида Ивановича Доватура, чье имя, как и имя М.Е. Сергеенко, отчасти связано с Саратовской землей. Представляем вниманию читателей подборку воспоминаний о жизни и деятельности выдающегося ученого, в полной мере разделившего со своей страной трагические коллизии истории ХХ века.
До последнего часа
Обращенным к звезде -
Уходящая раса,
Спасибо тебе!
Кроме этих трех языков и необходимых ему, как филологу-классику, древнегреческого и латыни, Доватур свободно владел итальянским, испанским, португальским, польским, румынским; в университете изучал еще и древнеегипетский. Но не только превосходным знанием языков и широчайшей общей культурой поражали представители «уходящей расы» юных студентов. Не меньшее впечатление производили их человеческие качества. Мария Ефимовна в войну отказалась от эвакуации, всю блокаду пережила в Ленинграде, под разрывы бомб переводя «Исповедь» Августина Аврелия и зная, что не увидит свой труд напечатанным; Аристид Иванович, отбывая в Унжлаге десятилетний срок, писал в свободное время научную статью о Юлии Цезаре, имея на руках только текст самого Цезаря. И, ложась вечером на свои нары, повторял по памяти отделы греческой и латинской грамматики, тексты из Гомера, Овидия, других античных классиков, чтобы не утратить профессиональные навыки.
А начиналась его жизнь вполне безмятежно. Он родился в маленьком городке Рени Бессарабской губернии2 23 октября (5 ноября) 1897 года в семье кадрового офицера3. Иван Михайлович Доватур происходил из французского дворянского рода de Vautour. Его предок попал в Россию в Отечественную войну 1812 года, был ранен и остался здесь, женившись на выхаживавшей его девушке из польской семьи (по другой версии, de Vautour эмигрировал в Россию во время революции 1789 года). Родителями матери, Софьи Анастасьевны, были грек и румынка.
Младшая сестра Доватура Раиса Ивановна вспоминала: «В детстве мы жили очень дружно между собой и тесно связанной с нами семьей младшей маминой сестры Лукреции. Ее муж, Николай Осипович Дейч, служил в одном полку с папой. Мы постоянно играли с нашими двоюродными братом и сестрой, <Марией и> Александром, который тоже родился в Рени в 1900 году». Александр Николаевич Дейч впоследствии стал знаменитым астрономом; в самые трудные для Аристида Ивановича годы он отправлял брату в лагерь продуктовые посылки и книги. В 1988 году на доме в Рени, где они оба родились, в честь двух знаменитых ученых была установлена мемориальная доска.
Полк отца квартировал в Польше, и Аристид учился в Варшаве. Но мирное течение жизни прервала Первая мировая война. Семья Доватуров в это время гостила в Белоруссии. Отец немедленно отправился в Варшаву, велев жене и детям ехать в Саратов к Дейчам, к этому времени переехавшим в наш город. И.М. Доватур был назначен комендантом Найденбурга и после оставления русскими войсками этого города попал в плен. Он мог уйти с отступающими частями, но не захотел оставить на произвол судьбы многочисленных раненых. Как многократно отмечалось и исследователями творчества Солженицына, и биографами Доватура, отец Аристида Ивановича и оставление русскими войсками Найденбурга описаны в «Августе Четырнадцатого».
И.М. Остроумова пишет: «Моя бабушка, вспоминая отъезд отца на фронт, рассказывала, что мать сильно плакала, а отец ее утешал и говорил, что к зиме это всё закончится и они вернутся в Варшаву. <...> Но, <...> как говорила бабушка: "Больше мы никогда не видели папу, и вообще это не закончилось до сих пор". <...> Последнее письмо от отца было получено в 18‑м году, где он писал, что пленных отпускают и, вероятно, он скоро вернется домой; он писал также, что семья должна пробираться в Бессарабию, которая по Брестскому миру отошла к Румынии. Но до дома полковник Доватур так и не доехал, и следы его затерялись. Аристид мне рассказывал предание, что якобы на одной из железнодорожных станций близ Саратова пьяные солдаты бросили под поезд пехотного полковника за отказ снять погоны царской армии; по описаниям очевидцев, этот полковник был похож на И.М. Доватура».
Здесь он и познакомился с работавшей тогда в Саратове Марией Ефимовной Сергеенко; их связала пожизненная дружба, свидетелем которой впоследствии стала Лариса Михайловна Лукьянова, поступившая в 1955 году в Ленинградский университет. Лариса Михайловна вспоминает: «Аристид Иванович был только что реабилитирован, и мы были его первыми студентами в послелагерный период. Всегда, когда были занятия у Марии Ефимовны, к концу занятий подходил Аристид Иванович. Даже если у него в тот день не было занятий, он специально приходил, чтобы проводить свою учительницу до трамвайной остановки. И это было все пять лет, пока мы учились. Потом, когда я спустя пять лет снова приехала в Ленинград на стажировку, я видела то же самое. Вот такая дружба была у них, и я думаю, что он, может быть, и знал, что она была тайная инокиня, потому что он и сам был верующим человеком». (Ранее Лариса Михайловна говорила о том, что при жизни Марии Ефимовны никто не знал о ее постриге, узнали только после смерти: «Попробуй где-то скажи - кто бы ее держал в университете, если бы узнали о ней такое!». О Доватуре она сказала, что тоже только после его смерти коллегам стало известно о том, что он был верующим, так как в его завещании было указано, в каком храме его отпевать.)
Параллельно с учебой в Саратовском университете Доватур работал счетоводом в кооперации, занимался репетиторством, чтобы заработать на жизнь. Блестяще окончив курс, он в 1921 году был направлен в Петроград в аспирантуру (в Петроград отправились и его родные, вслед за переехавшими туда Дейчами). По окончании аспирантуры началась его преподавательская деятельность: в 1924-1934 годах он работал в Институте искусств внештатным преподавателем греческого языка. Несколько лет проработал библиотекарем в Публичной библиотеке. Живя в Ленинграде, Доватур общался со многими известными людьми: поэтом и переводчиком Михаилом Лозинским, вдовой Блока Любовью Дмитриевной, Михаилом Кузминым, ОБЭРИУтами4, дружил с пианисткой Марией Юдиной. И.М. Остроумова вспоминает: «В юности переживая увлечение поэзией Ахматовой, я как-то спросила Аристида, был ли он с ней знаком, и получила ответ: "Мы никогда не были близкими приятелями, но нас принимали в одних домах". Для меня это прозвучало так, как если бы кто-то сказал, что его принимали в одних домах с Пушкиным. Потом он рассказал, что несколько раз по просьбе Анны Андреевны отправлял из Луги, где он в то время жил в ссылке (с 1947 года, после отбывания лагерного срока. - О.Г.), посылки Льву Николаевичу Гумилеву в лагерь. Читала в каких-то воспоминаниях, что от матери Гумилеву посылки приходили редко, а вот, по словам Аристида, у нее просто не принимали посылки в лагерь в почтовых отделениях Ленинграда. То есть от бывшего лагерника лагернику настоящему - пожалуйста, а от великого русского поэта сыну - ни в коем случае. Эту историю Аристид рассказывал мне году в 78‑м, представляете мое удивление, когда подтверждение его слов я обнаружила при публикации писем Ахматовой к сыну в приложении к статье Александра Панченко "Ты выдумал меня..." В письме от 19 ноября 1954 года Ахматова пишет сыну: "Посылку тебе не приняли в Павловске, и Аристид был так добр, что отправил ее из Луги 16 ноября"».
В декабре 1934 года был убит первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Киров, что дало повод к очередному витку репрессий. В марте 1935 года Доватура арестовали. Следователь допрашивал его о «контрреволюционной группе АБДЕМ». На самом деле, это было сообщество молодых переводчиков с древнегреческого языка, куда входил и Доватур: в 1925 году они совместно переводили романы Ахилла Татия и Гелиодора, подписывая переводы этой аббревиатурой (имена всех основных участников кружка начинались с буквы «А», остальные буквы - начальные буквы их фамилий). Из безобидного кружка увлеченных своим делом филологов-классиков догадливый следователь слепил контрреволюционный заговор. Кроме того, он очень интересовался отцом Доватура. Результатом следствия стала ссылка Доватура как «социально чуждого элемента» в Саратов.
Л.М. Лукьянова рассказывала о пребывании Аристида Ивановича в Саратове: «Здесь ему позволили то ли почасовиком, то ли на каком-то кусочке ставки ассистента преподавать латынь. И я еще застала людей, которым он преподавал. Они были от Аристида Ивановича в совершенном восторге, потому что он был великолепнейший методист. И мы все, кто у него учился, стараемся преподавать так, как он преподавал».
Срок Доватур отбывал сначала в тюрьме, затем в Унжлаге - исправительно-трудовом лагере с центром на станции Сухобезводное в Горьковской области. Сначала он попал на «общие» работы - лесоповал, где, не будучи физически сильным, вряд ли бы выжил. Его спас лагерный врач Николай Иванович Зубов, тоже заключенный: он устроил Доватура медицинским статистиком. Николай Иванович Зубов и его жена Елена Александровна были близкими друзьями Солженицына: они подружились в Казахстане, где вместе отбывали ссылку после лагерей. Зубовы стали прототипами супругов Кадминых в «Раковом корпусе». Именно Зубов познакомил Доватура с Солженицыным (история их знакомства описана на посвященном Доватуру сайте). А Доватур в итоге стал одним из множества действующих лиц главной книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»: «Вот Аристид Иванович Доватур - чем не чудак? Петербуржец, румыно-французского происхождения, классический филолог, отроду и довеку холост и одинок. Оторвали его от Геродота и Цезаря, как кота от мясного, и посадили в лагерь. В душе его всё ещё - недоистолкованные тексты, и в лагере он - как во сне. Он пропал бы здесь в первую же неделю, но ему покровительствуют врачи, устроили на завидную должность медстатистика, а ещё раза два в месяц не без пользы для лагерных свеженабранных фельдшеров поручают Доватуру читать им лекции! Это в лагере-то - по латыни! Аристид Иванович становится к маленькой досочке - и сияет как в лучшие университетские годы! Он выписывает странные столбики спряжений, никогда не маячившие перед глазами туземцев, и от звуков крошащегося мела сердце его сладострастно стучит. Он так тихо, так хорошо устроен! - но гремит беда и над его головой: начальник лагеря усмотрел в нем редкость - честного человека! И назначает... завпеком (заведующим пекарней)! Самая заманчивая из лагерных должностей! Завхлебом - завжизнью! Телами и душами лагерников изостлан путь к этой должности, но немногие дошли! А тут должность сваливается с небес - Доватур же раздавлен ею! Неделю он ходит как приговорённый к смерти, ещё не приняв пекарни. Он умоляет начальника пощадить его и оставить жить, иметь нестеснённый дух и латинские спряжения! И приходит помилование: на завпека назначен очередной жулик».
В 1952 году ему разрешили защитить кандидатскую диссертацию о Геродоте. Это была вторая его диссертация - первая погибла в недрах НКВД. Филолог мирового уровня смог защитить кандидатскую только в 55 лет...
В 1955 году Доватур был полностью реабилитирован. Как пишет И.М. Остроумова, «с этого момента начинается самый плодотворный и счастливый период в жизни А.И.: он преподает в Ленинградском университете, защищает докторскую диссертацию об Аристотеле и получает университетскую премию за монографию о нем. Одна за другой выходят его книги и статьи. Именно этот период помнят его многочисленные ученики, которых он любил и не мыслил себе жизнь без педагогической деятельности. Но и ученики, в общем, платят ему такой же любовью. Во многих воспоминаниях о нем я нахожу строчки о его бескорыстии и даже бессребреничестве. И это правда, он покупает своим ученикам книги, водит их в театры, да и просто дает им деньги, и не только им, многие пользуются его добротой, достаточно сказать, что большую часть своей университетской премии он просто раздарил всем, кто просил. Помню один эпизод: как-то застала у него в комнате ражего детину, спящего на старом продавленном диване. От детины разило перегаром, и он был совершенно не похож на рафинированных Аристидовских учеников. Когда мы с Аристидом вошли в комнату (а надо сказать, что комната А.И. практически не запиралась, ключ лежал в столе в кухне, и открыть ее мог любой), детина проснулся, получил от Аристида 25 рублей - сумма по тем временам значительная - и исчез. Я была в совершенном шоке и спросила: "Кто это?". Аристид поведал мне, что это сын хозяев его лужской комнаты. "Дядя Аристид, а почему вы ему даете деньги?" - с максимализмом юности возмутилась я, на что А.И. мне ответил: "Знаешь, когда я жил у них в Луге, у меня иногда не было денег заплатить за комнату, и они мне никогда не напоминали об этом, и у них всегда находилась для меня тарелка супа". Для меня это был хороший урок на всю жизнь - никогда не считать деньги в чужих карманах».
Бессребреничество Доватура действительно было редким. Однажды он спросил студентку, почему та пропускает занятия. Девушка смущенно призналась, что у нее нет зимнего пальто и она часто простужается. Аристид Иванович дал ей сто рублей со словами: «Купите себе пальто и больше не пропускайте занятий!».
Студентка и затем коллега Доватура И.А. Шишова вспоминает: «Его семьей были ученики. Их он не просто любил. Он принимал самое горячее участие не только в судьбах самих учеников, но и членов их семей. Он был необычайно щедрым человеком и, кажется, большую часть своих денег тратил на подарки. Его ученики до сих пор вспоминают о том, как он вел их в студенческий буфет (где всегда стоял в общей очереди) и накупал там гору пирожков, чем располагал к себе даже буфетчицу, известную своей профессиональной мизантропией. Он дарил студентам книги, которые приносил в большом мешке. Их раздача сопровождалась веселой игрой. Мы, работавшие вместе с ним, нередко находили на своих столах конфеты или плитки шоколада (тем, у кого были дети, полагались дополнительные - "для малюточек"), а также только что вышедшие из печати книги по специальности»6.
Подобных рассказов его учеников можно встретить немало. При этом сам он вел очень скромный образ жизни, питался в студенческой столовой и жил в коммуналке, не имея ни холодильника, ни телевизора, ни даже радио. И.М. Остроумова вспоминает: «Как-то я спросила А.И., почему он не купит себе радио. "А зачем?" - спросил он. "Ну, чтобы знать, что в мире делается", - сказала я. "Если начнется война или придут меня арестовать, об этом я узнаю и без радио, а всё остальное меня не интересует"». Мемуаристка отмечает, что при этом его политические суждения были верны и прозорливы: еще в середине 1970‑х годов он предсказал падение советского строя: «Исторически такие системы не могут существовать более 100 лет». Предсказал он и распад страны, добавив: «Но я, слава Богу, до этого не доживу». Та же мемуаристка вспоминает: «О своем аресте и заключении А.И. как-то сказал мне: «В общем-то "они" правильно меня арестовали: я никогда ничего не делал против "их" власти, но внутренне я всегда был против"». Горькая ирония слов Аристида Ивановича очевидна: в правовых, а не в тоталитарных государствах арестовывают за противоправные действия, а не за образ мыслей, к тому же открыто не высказываемый... В другом месте И.М. Остроумова пишет: «Как-то раз он сказал мне: "Как русский историк я горжусь тем, что разделил судьбу своей страны в сложный исторический период", - все, кто его знал, знают, что он всегда был чужд всякого пафоса, тем дороже эти слова: они перекликаются с ахматовским "Я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был"».
Однако и в послелагерный период жизнь Аристида Ивановича складывалась далеко не идиллически. Его младший коллега по университету, историк-античник Эдуард Давидович Фролов вспоминал: «Неприятным эпизодом явилась только вынужденная смена места работы: в 1971 году он неожиданным и обидным образом, по причине будто бы престарелого возраста, был уволен из университета. Акция эта была вдвойне несправедлива по отношению к Доватуру, поскольку он находился в расцвете творческих сил и был страстно привержен преподавательской работе. К счастью, удар для него был смягчен тем, что стараниями его друзей в Академии наук (прежде всего Д.П. Каллистова) ему было выделено место старшего научного сотрудника (профессора-консультанта) в Ленинградском отделении Института истории, в каковом качестве он и продолжал трудиться в своей области вплоть до самой смерти...
Впрочем, у него не было решимости расстаться совершенно со столь им любимым (хотя и неблагодарным) университетом, и он продолжал из года в год, пока хватало сил, вести на так называемых общественных началах (то есть без вознаграждения) до 12-14 часов учебных занятий в неделю на филологическом и историческом факультетах. Еще накануне последнего инфаркта, который и свел его в могилу, он гордился тем, что на кафедре классической филологии провел 171‑е заседание студенческого научного кружка, бессменным руководителем которого он был с 1956 года».
Что тут скажешь? Умели у нас ценить ученых такого масштаба. И это притом, что Доватур был не только кабинетным исследователем, но и замечательным преподавателем. Как отмечает И.А. Шишова, «об отношении Аристида Ивановича к студентам можно написать отдельную книгу, и, весьма возможно, она будет написана, ибо в жизни большинства его учеников он навсегда останется в памяти как необычайно яркий и живой человек, неподражаемый по своему артистизму рассказчик. Он был не просто талантливым педагогом, а учителем с большой буквы, учителем "милостью Божьей"... Простое чтение со студентами текстов того или иного автора сопровождалось таким богатством самой разнообразной информации, что иногда по прошествии некоторого времени его ученики с изумлением обнаруживали свою осведомленность в специальных отраслях науки об Античности, о чем они прежде и не подозревали. Даже проходя со студентами грамматику (что может быть скучнее!), он умел оживить их слабеющее внимание шуткой или интересным, не относящимся к предмету занятий рассказом, превращал любое занятие в увлекательную игру ума»7.
Несмотря на тяжелые испытания, выпавшие на его долю, Доватур состоялся как большой ученый, прожил долгую и насыщенную жизнь. И всё же... Легко ли творческому человеку смириться с тем, что из его жизни вычеркнуты 17 лет, которые могли быть посвящены любимому делу? И легко ли забыть то, чему был свидетелем в тюрьме и лагере? Неслучайно во многих воспоминаниях о Доватуре звучит эта горькая интонация. И.А. Шишова пишет: «Все, сколько-нибудь знавшие Аристида Ивановича, не раз слышали его воспоминания о лагерной жизни. Правда, он всегда стремился рассказывать о ней легко и даже не без некоторого юмора. Так, он любил повторять, что в лагере ему довелось быть в самом изысканном обществе - князей, графов и баронесс, к сожалению, слишком долго... Однако о самом страшном (в том числе о данных медстатистики) он говорил лишь с самыми близкими людьми. Все мы - и учившиеся у него, и работавшие вместе с ним, знали, какую неизгладимую тень наложил на него лагерь и с каким отчаянием ощущал он напрасно потерянные годы, когда только присущая ему сила воли помогла Аристиду Ивановичу сохранить всё, им накопленное, в области науки»8.
А.С. Крюков, учившийся у Аристида Ивановича в 1960-1965 годах, написал о любимом учителе: «Ни годы лагеря, ни годы ссылки не смогли уничтожить в этом человеке достоинство, такт, честь. Острее всего переживал он не материальные и физические лишения, не тяжесть лет, проведенных в лагере, острее и больнее была постоянная мысль о безвозвратно потерянных, вычеркнутых, лучших и плодотворных годах человеческой жизни.
Об этой трагедии, пережитой не одним поколением, беспощадно написала Ольга Михайловна Фрейденберг - первая в советскую эпоху заведующая кафедрой классической филологии Ленинградского университета, коллега Аристида Ивановича, кузина Бориса Пастернака: "Двадцать пять лет советской власти... для моего поколения это половина жизни. Арифметически. А по существу - ее три четверти, ее наиболее полнокровные жатвенные годы. Ее расцвет. Ее сочная зрелость.
Боже мой! Сколько позади садизма и каторги: для тела, для разума, для лучших человеческих чувств. Сколько страданий и несчастий всех кулёров (франц. couleur - "цвет, оттенок". - А.К.), какие только могли придумать мозги преступников. Чистки, слежка, преследованья, маскировка зла под ангельскую чистоту, удушенье заживо людей, науки, искусства. Но самое нестерпимое - это торжество негодяев на всех поприщах, но самое убийственное - расцветка порока под самое дорогое на земле...
<...> Ужасна была деморализация наших людей, проходивших 25 лет горнила чеки, доносов, голода и нищеты. Экзамен по морали был сдан на балл ниже нуля".
Аристид Иванович принадлежал к числу людей, которые блестяще сдавали не только академические экзамены, они выдержали самое главное испытание жизни - испытание на звание Человека, оставаясь свободными в абсолютно несвободных нечеловеческих условиях»9.
В 1980 году Аристид Иванович перенес первый инфаркт. Его сестра Раиса Ивановна, врач по профессии, вспоминала: «Он очень спокойно отнесся к своей болезни и, почувствовав себя лучше, продолжал работать с прежним рвением. Как-то в письме я осторожно намекнула на серьезность болезни и посоветовала поменьше работать. Ответ гласил, что ему осталось еще очень много сделать, а если он перестанет заниматься наукой и педагогической деятельностью, то для чего тогда жить? В этом плане он абсолютно не щадил себя, и ему казалось, что все должны так же относиться к своей работе. Когда в 1981 году я сообщила ему, что ухожу на пенсию (в возрасте 80 лет и после 58 лет работы), хотя меня просили еще остаться, то он в письме выразил удивление и неудовольство моим решением». Она же вспоминала о его смерти и похоронах: «17 марта 1982 года он провел последние занятия со своими учениками, а утром 18 марта его не стало. <...> Гражданская панихида происходила в Институте истории. У гроба выступали с речами академики: Д.С. Лихачев, Д.А. Ольдерогге, Б.Б. Пиотровский и многие другие, все отмечали выдающиеся заслуги покойного в науке, его педагогический талант, высокие человеческие качества, удивительное бескорыстие». Неверующая Раиса Ивановна далее пишет: «Тут я должна отметить одно странное явление. Когда Аристид лежал в гробу на гражданской панихиде в Институте истории, нам, его родным, выражение его лица показалось хмурым и недовольным. Когда потом после отпевания в церкви попросили близких родственников подойти и попрощаться с покойным, мы невольно обратили внимание, что лицо его стало спокойным и умиротворенным!». Отпевали Аристида Ивановича Доватура в Князь-Владимирском соборе, похоронен он на Северном кладбище.
1 См.: Русский голос Августина // Православие и современность. 2018. № 42 (58). С. 93-100.
2 Ныне Рени находится на территории Украины.
3 Подробные биографические сведения об А. И. Доватуре, воспоминания о нем и его собственные воспоминания, наговоренные им на магнитофон, содержатся на сайте «Доватур. История семьи», который создала и ведет его внучатая племянница И.М. Остроумова, регулярно общавшаяся с ним с 1964 года до его смерти. Она отмечает: «В моем распоряжении находятся дневники и письма моей бабушки - родной сестры А.И., с которой он переписывался до самой смерти, а также многочисленные дневники самого А.И., которые он вел в течение последнего наиболее плодотворного периода своей жизни, приблизительно с 1957 года до своей смерти, а также многочисленные письма как самого А.И., так и многих близких ему людей». Здесь и далее биографические данные взяты в основном с этого сайта.
4 ОБЭРИУ (Объединение Реального Искусства) - группа поэтов и прозаиков, существовавшая во второй половине 1920‑х - начале 1930‑х годов в Ленинграде. В группу входили Даниил Хармс, Александр Введенский, Игорь Бахтерев, Борис Левин, некоторое время - Николай Заболоцкий и Константин Вагинов. Близки к ОБЭРИУтам были Николай Олейников и Евгений Шварц. ОБЭРИУты декларировали отказ от традиционных форм искусства, необходимость обновления методов изображения действительности, культивировали гротеск, алогизм, поэтику абсурда.
5 О том, как жилось ссыльным в Саратове, вспоминала в книге «Пройденный путь» тогда же высланная из Ленинграда историк-медиевист А.И. Хоментовская. Она пишет, что город был «наводнен высланными, которые были отданы на съедение мещанам-домохозяевам. Люди ютились даже в сараях, благо весна была ранняя. Саратовские квартиры вспоминаю не без ужаса...» (Цит. по: Васильев А.Н. Аристид Иванович Доватур: Документальное наследие ученого в архиве Санкт-Петербургского филиала Института Российской истории РАН. С. 14) - Ред.
6 Цит. по: Васильев А.Н. Указ. соч. С. 17-18.
7 Там же. С. 17.
8 Цит. по: Васильев А.Н. Указ. соч. С. 14-15.
9 Крюков А.С. Наставник // Филологические записки. Вып. 27. Воронеж. Воронежский университет, 2008. С. 227.
Журнал «Православие и современность» № 43
Оксана ГаркавенкоПравославие и современность
