По центру Донецка накинули так, что даже в моем прямом эфире на «Бизнес ФМ» это заценили. Сегодня весь день шли страшные артдуэли, без остановки. И ближе чем обычно. Укропы пытались нанести отвлекающий удар с Юга под Донецк. Отбили. Все нормы жестокости превышены критически. Никакого мира и переговоров больше не будет. Будет либо победа, либо поражение. И никакие политики, или прости, Господи, ПАСЕ с ОБСЕ ничего больше здесь не решают.
При этом я постоянно натыкаюсь в проукропских и либеральных пабликах на сытые комнатные страдания по поводу того, что ополчение отстреливается из осажденного города: «Ах, да как они посмели, да почему не выйдут в чисто поле?». Куда? Куда выйти? При этом люди из осажденных городов, реально там живущие, а не съе...шиеся в Киев или Москву, молчат, стиснув зубы. Терпят. Потому что понимают - надо, и по-другому никак. Я раньше про это не рассказывал, но в Славянске, целый месяц и каждую ночь, Игорь Иванович подкатывал ровно в 12 к моему домику НОНУ, а то и две, выпускал десяток снарядов по горе Карачун, а потом шушпанцирн тихо шлепая гусеницами уползал в свою норку. Иногда приползал обратно в три часа ночи и все повторялось. На горе Карачун, после каждой такой манифестации примерно полчаса приходили в себя, вытряхивали землю из ушей, перевязывали раненых, раскладывали мертвецов по черным мешкам, и начиналась ответка. Я с тихой грустью думал: «ну когда же, когда же по нам наконец-то влупят?». Жили мы окошками как раз в самую стремную сторону. Один раз я стоял на балконе и курил, и мимо моей головы, метрах в десяти, прошли два тяжелых гаубичных снаряда. Мне показалось, что я видел их свечение в непроницаемой тьме обесточенного города. Слышал, это точно, а еще почувствовал тяжелую волну горячего, с натугой раздвигаемого воздуха. У меня чуть папироска изо рта не выпала. Снаряды хлопнули где-то в парке за гостиницей, а я закурил вторую...
Ночью кто-то бегал по гостинице, заламывал руки, рвал волосы в паху и кричал: «Они стреляют прямо у нас во дворе! Надо идти, надо жаловаться!». Впрочем, утром страдалец никуда не пошел, а тихо съе...ся в Москву - снимать как префектура города открывает новую автостоянку вместо сквера. Те, кто остался, прекрасно понимали: зачем все эти мучения, тренировали свое самоотречение, осторожно надеясь на то, что рано или поздно воздастся. Стенин, так вообще во время обстрелов сидел на балконе, постелив диванные подушки, пил джин с колой, медитировал и слушал через мою портативную колонку тему «Дорз» из «Апокалипсиса» Копполы. Я ему даже как-то заметил, что он, Стенин, с такой оголтелой линией поведения, если уж не попадет в Царство Небесное, то на Рагнарек точно не опоздает. Или там в страну Вечной охоты и бесконечных битв, где кровь как вино, и воины умирают чтобы опять восстать. Кольца разрубленных кольчуг слипаются сами в цельное стальное полотно, а поломанные мечи срастаются и начинают сиять, во тьме указывая воину путь по Тропе видений, темной тропе. Думаю, Стенину именно тогда открылась затаенная суть войны, он больше не нервничал и не запаривался, потому что понял, что даже беречься нет никакого смысла - слишком много вводных, у них нет алгоритма, невозможно ничего просчитать и предугадать. И если прием пищи - самое близкое общение человека с окружающей средой, то война - это разговор человека с Богом без посредников.
В этом ее прелесть и в этом ее ужас.
