…Удивительно тихо, незаметно и непафосно, и даже как-то слегка стыдливо прошёл недавний выдающийся юбилей – 200 лет со дня декабрьского восстания 1825 года.
Почему?
Очевидно, потому, что всей нашей российской совокупной интеллектуальной академической мысли особо было нечего сказать об этом важном историческом событии. Страна, не имеющая в своей основе внятной и определенной национальной идеологии, не имеет и тех критериев, по которым может определять и оценивать исторические факты и роль исторических личностей. А мы, живущие до сих пор по предательской (и русофобской) ельцинской конституции, слегка чуть подправленной в последние годы, но до сих пор не имеющей настоящей национальной идеи – какие оценки можем давать своему прошлому? От чего отталкиваться, чтобы оценивать? К тому же, чтобы давать обоснованные оценки, надо изучать исторический предмет достаточно серьёзно. А у кого из нас на это сейчас есть свободное время, а самое главное – желание?
Вот и получается, что мы не знаем, не осознаём, не понимаем, какое значение имела для всей русской истории та декабрьская смута, наступившая после внезапной кончины императора Александра Первого в Таганроге в ноябре 1825 года. И не понимаем самое для нас необходимое – какие уроки мы можем извлечь из тех, казалось бы, таких далёких от нас событий. Но уроки эти (а особенно один, самый главный, урок!) так важны для нашего прошлого, настоящего и, как ни странно, будущего, что попробую, в меру слабых сил, хоть чуть-чуть прояснить картину.
Рисуя события 14 декабря 1825 года, мы привычно противопоставляем две основные, как нам кажется, силы: императора Николая (или, если обобщить, «проклятое Самодержавие») и свободолюбивых офицеров-заговорщиков. Эта схема стала господствующей в нашей исторической науке, исторической публицистике и исторической пропаганде прямо с XIX столетия. Начиналось всё с Герцена и его «Вольной типографии» в Лондоне, с «Колокола», издающегося на деньги Ротшильдов. А кончилось, как известно, пещерной ненавистью к России и всему русскому Владимира Ильича. Ну а уж когда большевики взяли в свои руки власть, оценки декабристов со стороны советских историков и вовсе стали однозначными и простыми.
В последние три-пять лет появилось, правда, несколько документальных фильмов, где оценки конфликтующих сторон поменялись на противоположные: декабристы в них плохие, Император Николай – хороший. Это кажущееся разнообразие в действительности не даёт нам вырваться из старой схемы: есть две силы – власть и восставшие, которые борются друг с другом.
Но схема эта насквозь лжива. И придумана только для того, чтобы отвлечь нас с вами от сути происходивших событий. От сути дела. Придумана для того, чтобы мы никогда не извлекли из прошлого настоящих уроков, не сделали правильных выводов, не нашли истинного пути в нашем будущем.
А какая же схема не лжива?
Для этого нам надо перечислить те силы, которые существовали в государстве и которые влияли (или могли влиять) на власть и на принятие ею решений. Так что же это за силы?
1. Начнем с Михаила Андреевича Милорадовича (1771-1825). Прославленный герой Отечественной войны 1812 года и Заграничного похода 1813 года, отличившийся во многих сражениях, лично весьма мужественный человек. Имел славу, можно сказать, всероссийскую и всеевропейскую (если использовать исторические аналогии – что-то вроде маршала Жукова в 1945 году). Любимец (и даже близкий приятель) императора Александра Первого и одновременно – любимец солдат, которых под его началом во время войны бывало до 30-40 тысяч штыков.
Ну а также – любимец женщин, к которым и сам бывал очень неравнодушен, как ценитель всего прекрасного. Сибарит, не жалевший денег на удовольствия в кругу молоденьких балерин. А когда деньги заканчивались – не делающий различий между своим и казенным карманом в таких масштабах, что иногда самому императору приходилось его выручать после карточных проигрышей.
А в интересующее нас время он – военный генерал-губернатор Санкт-Петербурга. То есть человек, обладающий всей полнотой исполнительной власти в столице Российской Империи. И снова, как и в военное время, под его началом – десятки тысяч войск, включая отборные гвардейские части.
2. Великий князь Константин Павлович (1779-1831). Второй (после Александра) сын императора Павла Петровича, герой Отечественной войны. Его отношение к престолонаследию было весьма непростым и даже запутанным. С одной стороны, он никогда не планировал и не желал занимать российский трон, боясь, что с ним расправятся так же, как с отцом, императором Павлом, убитым в 1801 году. Он даже писал официальную бумагу с отречением от престолонаследия (и документ хранился в секретных инстанциях). Но с другой стороны – это отречение, как и Манифест Александра о передаче власти Николаю в случае собственной смерти – никогда не были обнародованы и знали о них только несколько приближенных человек. Мало того, во всех православных храмах имя Константина за каждой службой поминалось как имя официального наследника после Александра. Естественно, публика и весь простой народ считали Константина следующим законным императором. А он, человек насквозь военный, шеф нескольких гвардейских полков (любимый, кстати, своими подопечными), женатый морганатическим браком на польке Грудзинской, надеялся на спокойную старость в Варшаве, где был в 1825 году главнокомандующим всеми войсками, а с 1826 года и наместником Царства Польского.
3. Карл Иванович Бистром (1770-1838). Русский генерал, герой Отечественной войны. В 1825 году командовал всей гвардейской пехотой Петербурга, а это – около 10 тысяч человек. И поэтому его воля могла повернуть весь сюжет государственного кризиса в любую сторону.
4. Вдовствующая императрица Мария Федоровна (1759-1828), вдова Павла Первого, мать Александра, Константина, Николая и Михаила Павловичей (а также нескольких дочерей). Она, конечно, не имела в своем распоряжении военной силы, но имела силу нравственную. Она любила двух своих младших сыновей, Николая и Михаила, которые в момент убийства ее мужа и их отца были слишком малы и не могли быть причастны к этому преступлению. И не любила Александра и Константина, которых считала причастными (и, возможно, небезосновательно) к заговору отцеубийства.
5. Великий князь, позже император, Николай Павлович (1796-1855). Человек, которому (вместе с его верными соратниками, такими как граф Бенкендорф) и предстояло сыграть главную роль в этой исторической драме. Человек, который на три десятилетия отодвинул эпоху смут и нестроений российской жизни, но, конечно, не смог эту эпоху отменить совсем.
Но это я перечислил только видимые силы, участвовавшие в исторических событиях 1825 года. А были еще и силы невидимые. Например, иностранные (британские и французские) агенты, которые так активно проявили себя в деле заговора против Павла Первого. Были масонские ложи, практически разрешённые Александром в России, которые не привыкли свою деятельность афишировать. Был российский «высший свет», который был не прочь затеять республиканские (или хотя бы конституционные) перемены. В общем, было то неявное противостояние, которое Федор Иванович Тютчев в середине столетия обозначит как борьбу России и революции. Беспощадную борьбу, в которой победа одной силы означает безусловное уничтожение силы противоположной.
Эти перечисленные силы и были главными субъектами надвигающихся волнений. Главными акторами, как теперь модно говорить.
А что же офицеры-заговорщики? А они скорее были актёрами, которых главные акторы и направляли. Кто же именно направлял?
Тот же Милорадович, например. Важный факт: за несколько дней до восстания Бенкендорф передал Николаю полные списки заговорщиков. Николай вручил эти списки Милорадовичу с приказом: заговорщиков арестовать! И что? А то, что за несколько дней не было арестовано ни одного человека (а они уже вовсю вели пропаганду среди своих, да и чужих солдат)! Зато в это же самое время Милорадович прощупывал настроение генерала Бистрома с его гвардейской пехотой, не поддержит ли и он заговорщиков? К чести для Бистрома, он остался верен воинской присяге и в бунте не участвовал.
Все зарубежные и внутренние агенты влияния были против Николая по одной простой причине – Константин выглядел человеком прозападным, полонофилом (женат на польке, живёт в Варшаве и не хочет возвращаться в Россию!), а главное – недалеким солдафоном, которым можно легко управлять. Верховный правитель, которым можно управлять в своих интересах – это, конечно, золотая мечта всех вельмож, жадною толпой стоящих у трона. И не только в России XIX столетия, а во всех государствах и во все времена.
Но и тут выходит осечка: Константин не собирается занимать трон, а потому приводит у себя в Варшаве все войска к присяге Николаю. Зато в Петербурге Милорадович (напомню, военный начальник столицы!) буквально силой заставляет самого Николая и всю венценосную семью присягнуть Константину, намекая, что в противном случае не избежать народных волнений и большой крови. Вот в эту-то щель несогласованности действий верховной власти буквально впрыгивают наши актёры-декабристы с попыткой восстания.
Но откуда взялась несогласованность?
Ведь Константин уже заранее отказался от престола, и об этом все знают! Знает семья, знает высшее начальство государства, включая Милорадовича. Ведь Александр в устной беседе благословил Николая на царство в случае своей смерти. И мало того, что в беседе – но еще и Манифест об этом написал! (И об этом тоже все знают, включая Милорадовича.)
Но где отречение Константина? Где Манифест о воцарении Николая? Их нет?
Они есть, но не опубликованы. Не доведены до сведения государства и народа. Хранятся в секретных местах. А в храмах каждый день во всеуслышание всему честному народу поминается Великий князь Константин как наследник. Но почему не сделаны эти необходимейшие для спокойствия государства вещи (а ведь передача власти всегда потенциально опасный процесс)?
И вот тут придется вспомнить солнце нашей поэзии и наше всё. А точнее, одно его четверостишие из неоконченной 10-й главы «Евгения Онегина»:
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда…
…Было время, когда меня несколько коробила такая пушкинская оценка императора Александра. Ну зачем уж так-то? Как-никак, Наполеона победил, мир с ним отказался заключать, сказал, что до Тихого океана дойдёт, но спуску Бонапарту не даст. Где тут слабость и лукавство?
Но, погрузившись в историю декабристов, я всё чаще вспоминал это четверостишие Пушкина. Ситуация со смутой 1825 года чем иным может быть объяснена? Увы, увы… Слабостью и лукавством Александра Первого. Нежеланием принимать решения и твердо публично говорить об этом именно в тот момент, когда это необходимо более всего. Необходимо для спокойствия государства, народа, всего строя русской жизни.
Ведь не надеялся же покойный император, что его любимец Милорадович в этой неразберихе сможет стать, например, военным диктатором? (Сам-то Милорадович, кажется, такую возможность допускал…) Да и зачем это было Александру, особенно после его смерти?
Лишний раз нас все эти события заставляют утвердиться в том, что слабость верховной власти есть главное несчастье, главная беда любого государства и любого народа. И потому СЛАБОСТЬ ВЕРХОВНОЙ ВЛАСТИ ЕСТЬ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПЕРЕД НАРОДОМ И ГОСУДАРСТВОМ.
И только твёрдость императора Николая (который был готов к смерти по примеру своего отца и только просил супругу Александру Федоровну не унижаться перед заговорщиками, если они придут ее убивать), позволила России преодолеть эту страшную развилку на нашем общем пути. Развилку, к которой привела слабость Александра…
Почему-то нам кажется, что слабость – это всё же достаточно извинительный грех властителя. Почему? Только потому, наверное, что мы невнимательны к окружающей жизни и нашей истории, даже новейшей. Иначе мы бы увидели, что именно слабость властвующих зачастую оборачивается не просто реками, а морями человеческой крови. Нашей с вами крови.
Может быть, это и есть главный, пусть и неочевидный, исторический урок декабрьских событий 1825 года…
P.S. А что касается генерала Милорадовича, то его смерть на Сенатской площади от руки декабриста Каховского (а он-то к ним благоволил!) была, пожалуй, лучшим для него исходом и концом жизни. По указанию Николая его связь с заговорщиками и преступное бездействие во время начала восстания были скрыты от народа. И только благодаря милости императора Николая Милорадович остался в истории России как безупречный герой 1812 года и человек, принявший смерть от руки злобного бунтовщика.
Ну а Суд Божий – не наша компетенция…
Владимир Юрьевич Малягин, драматург, член Союза писателей России, лауреат Патриаршей литературной премии, главный редактор журнала «Даниловский благовестник»
