Просветитель. Воин. Патриот

8 января исполняется 100 лет со дня рождения выдающегося иерарха Русской Православной Церкви второй половины XX столетия – митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима (Нечаева). Один из наших авторов предлагает свои воспоминания и размышления о личности этого незаурядного человека…

Мы с женой пришли в Церковь в самом начале 1980-х годов. И первым нашим постоянным храмом стала церковь Воскресения Словущего что на Успенском Вражке (улице Неждановой) в самом центре столицы.

Поначалу во внутрицерковных отношениях мы разбирались плохо, и еще не знали, кто над этим храмом «главный начальник». Но вскоре стали замечать высокого благообразного длиннобородого старца, иконописно-красивого, к которому все окружающие относились с подчеркнутым почтением. Нам объяснили, что это и был владыка Питирим.

Когда мы сталкивались с ним на службах, то всегда слушали его проповедь – он говорил с народом и утром, после Литургии, и вечером, когда служил всенощную. От него, например, я впервые услышал мысль, которая давно и мне самому приходила в голову как некое смутное ощущение – о том, что Время – не постоянная неизменная вековая величина, а субстанция, которая сокращается, сжимается год от года. Когда мы в быту на кухне жаловались друг другу, что времени ни на что не хватает, что оно всё короче – это было одно. Но когда церковный иерарх свидетельствовал с высоты духовного авторитета, что даже мерные свечи на Афоне нынче не успевают сгореть за отпущенный им год (времени не хватает!), ты начинаешь относиться к этой истине гораздо серьёзнее, ты включаешь ее в свою картину мироздания, а значит, и в свою личную жизнь.

Каждая его проповедь несла много смыслов, много идей. Но гораздо более важными были его архиерейские богослужения – истовые, углубленные, духовные. Всегда размеренные, никогда не суетливые. Этот его образ богослужений тоже был зримой, хотя и не словесной проповедью. Проповедью великого исторического Русского Православия.

Постепенно, углубляясь в церковную обыденную жизнь этого храма и прихода, мы стали знакомиться со священством Воскресения Словущего. А это было не простое священство. Это был цвет тогдашнего священства, лучшие из лучших. Я перечислю нескольких: отец Геннадий Огрызков (ставший вскоре духовником нашей семьи), отец Владимир Ригин, отец Георгий Студенов, отец Николай Парусников, отец Артемий Владимиров, отец Василий Строганов, отец Виталий Боровой, при многолетнем настоятеле отце Борисе Цепенникове. Церковные люди, пожившие в Церкви, хорошо знают, что это за священники…

Кто-то из них приходил в священство через Издательский отдел, которым заведовал Владыка, кого-то он брал «с улицы», но отбор его при этом был безупречен: каждый из перечисленных стал заметной и уважаемой фигурой среди московского священства. Многие – до сего дня. А кто-то уже ушёл «в ту страну, где тишь и благодать».

(Отдельно упомяну еще одно священническое имя. Сегодня это митрополит Симферопольский и Крымский Тихон, а тогда это был молодой человек, выпускник ВГИКа Гоша Шевкунов. Сначала секретарь владыки Питирима, потом его иподиакон. А потом – яркий церковный деятель, прошедший много должностей и мест, но всегда и везде остающийся самим собой.)

Тогда мы, конечно, не задумывались над тем, что это был именно сознательный человеческий отбор и что осуществлял его именно владыка. До того ли нам тогда было! Надо было с детьми доехать с нашей тушинской окраины, добежать до троллейбуса, а потом еще до метро и от метро, выстоять с нелегкой живой – и такой дорогой! – ношей на руках, причастить «малых сих», да еще и самим успеть исповедоваться и причаститься.

Это был наш первый храм и первый приход в нашей церковной жизни, а хорошее тут священство или среднее – нам сравнивать было просто не с чем и не с кем. Это много позже мы поняли, что провели свое «церковное детство» в одном из лучших (если не лучшем!) храмов Москвы той переломной эпохи. И повышенное священническое внимание к тебе, простому прихожанину, у нас было эталонным (а для нас-то обычным!). А бывает и совсем-совсем по-другому, в чем мы убедились много позже.

Позже я стал называть всех этих священников из храма Воскресения Словущего «птенцы гнезда Питиримова» – и они, и сам Владыка для меня навсегда заслуживают этой известной классической формулы.

А эпоха действительно шла переломная. Наступали новые времена. Рушилось здание советской жизни, которое казалось абсолютно незыблемым. Через его трещины прорастали ростки чего-то небывалого, незнаемого нами. С 1983 года во всех московских храмах в самом конце любой службы хор стал петь тропарь святому князю Даниилу Московскому («Явился еси в стране нашей яко звезда пресветлая, благоверный княже Данииле…»).

Для обычных прихожан это был просто тропарь, один из церковных тропарей, а для тех, кто знал подоплеку происходящего в мире – свидетельство наступающих перемен. Потому что именно в 1983 году государство вернуло Церкви Данилов монастырь (первый из всего океана отобранного и уничтоженного властью церковного имущества!), и в Данилове началась всенародная стройка, которую надо было закончить к 1988 году – году Тысячелетия Крещения Руси.

Руины бывшего монастыря в ужасающем состоянии надо было заново отстроить и превратить всего за пять лет в сверкающие золотом храмы, расписанные и снаружи, и изнутри лучшими мастерами того времени, которые уже не стыдно показать «мировой общественности» как свидетельство полной свободы религии в СССР. И это было сделано, потому что это была именно всенародная и всесердечная духовная работа, когда редко кто из православных мужчин не поработал на восстановлении Данилова хотя бы в качестве чернорабочего.

В конце 80-х владыка Питирим собрал семьи с детьми нашего прихода (набралось пять или шесть семей, среди которых тогда, кажется, не было ни одной многодетной) и провел с нами беседу. Теперь мы становились не просто прихожанами – мы были уж православной Воскресной школой. Кстати, первой в Москве, а значит – и во всей огромной России. Духовным наставником нашей школы был назначен отец Михаил Дронов (тоже Питиримовский духовный воспитанник), а старостой – ваш покорный слуга. Что уж там я успел «настаростить», сам будучи классическим неофитом, я не помню, но факт такой в нашей жизни был.

…Кончилось духовное детство, прошла духовная юность, и хотя духовной зрелости так и не наступило по моим субъективным причинам, яркая и светлая память о тех годах и тех людях остаётся как основа нашей семейной духовной и церковной биографии. И теперь, спустя четыре десятилетия после того времени, мы уже ясно осознаем, что Господь, непонятно за какие заслуги (а точнее, по молитвам наших благочестивых предков!), дал нам сразу лучший храм, лучших священников, лучших духовных учителей. И главный из этих учителей – митрополит Питирим…

А недавно пришлось нашему издательству «Даниловский Благовестник» (и мне, как его главному редактору) готовить к печати юбилейную книжечку к 100-летнему юбилею владыки Питирима. Это была инициатива Издательского совета Русской Православной Церкви и его руководителя митрополита Климента Калужского и Боровского. И как составитель книги я погрузился в материалы о владыке Питириме и самого владыки Питирима. И был заново поражён величием этого человека. От этого впечатления и родилось название статьи. Да, он был именно Просветитель. Воин. Патриот. И каждое слово – с большой буквы.

В самые последние годы жизни он успел перенести если и не гонения, то – явную опалу. Был снят со всех своих руководящих церковных должностей, потерял внешний почёт и уважение. Но из патериков мы знаем, что и эти невзгоды перед смертью – чуть ли не обязательный признак больших духовных подвижников. И такой финал удивительно органично вписывается во всю его яркую, выдающуюся биографию.

И в конце хочу поделиться с многочисленными друзьями (а на этих страницах все мы – друзья и братья!) хотя бы несколькими выдержками из написанного митрополитом Питиримом (Нечаевым). Церковь и страна не должны забывать своих самых ярких деятелей.

+ + +
Я происхожу из старинной священнической семьи. Откуда идет мой корень, я не знаю, но с 1685 г. мой род обосновывается в Тамбове, потому что епископ Питирим, назначенный на Тамбовскую кафедру из вяземских архимандритов, привёз с собой родную сестру, духовника и небольшую группу священников-миссионеров для того, чтобы просветить мордву. В числе этих миссионеров были и мои предки, таким образом, с конца XVII в. по епархиальным спискам прослеживается непрерывный большой перечень моих дедов и прадедов. Мой дядя, брат отца, Александр Андреевич, бывший инспектором Тамбовской семинарии, писал об этом диссертацию, но его в двадцатые годы убили, а диссертация, хранившаяся в тамбовском архиве, погибла вместе с другими документами в 1942 г., когда враг подходил к Воронежу и в страхе уничтожались все архивы. Так что, к сожалению, остались только семейные предания.

Я вырос в Москве и Подмосковье, люблю лес, наши тихие лесные речки. Будучи московским мальчиком, в городе я ориентировался прекрасно: мог вскочить на ходу в трамвай или соскочить с него, мог, опаздывая на уроки, перебежать улицу под носом автомобиля, но, видя ломового извозчика, останавливался за два квартала и пережидал, пока лошадь, цокая тяжелыми копытами, пройдёт мимо. Но когда я попал в тамбовские пространства, просторы, степи, я поразился самому себе, потому что во мне проснулся степняк и я понял, что я все-таки принадлежу к той старой породе русских людей, для которых ветер в гриве ближе, чем земля под ногами. Откуда это? В каком поколении? Конечно, мои братья очень любили лошадей и сами прекрасно ездили верхом и вообще семья священника исторически всегда была связана с сельским хозяйством, но всё же у меня не было никаких объективных данных для того, чтобы испытать это совершенно непонятное чувство.

В нашей семье было одиннадцать детей, среди которых я был младшим. С датой моего рождения получилась путаница. Родился я уже при Советской власти, по новому летоисчислению – 8 января 1926 г. А если считать по церковному календарю – то 26 декабря 1925-го…

Кем быть в Церкви – передо мной и вопроса не стояло: отец мой был священник, дед и прадед – тоже. По материнской линии тоже была старинная священническая семья. Да и самые первые детские впечатления были тоже от церкви, от службы. Правда, еще и от обысков, от визитов налоговых инспекторов, от ареста отца. Я помню его до четырехлетнего своего возраста достаточно ясно. Его арестовывали несколько раз: первый раз – в 20-е гг., во время обновленческого раскола, потом – уже на моей памяти – в 1930 г. Я запомнил, что пришли за ним ночью и что небо было звёздное. Тогда, в четыре с половиной года, я твердо решил, что буду монахом. Эго решение было моим ответом на случившееся. Я понял тогда, что тоже буду священником, как папа, но мне не хотелось кого-то за собой тащить и заставлять переживать те трудности, которые выпали на долю нашей семьи.

Наша семья была очень религиозная: в церковь я ходил постоянно и даже пел на клиросе – не знаю, что уж я мог там петь; помогал маме печь просфоры. Я помню, что в детстве меня водили в церковь за руку, но не носили на руках (вообще вне дома я себя на руках не помню, да и дома носили только из ванны в постель). Церковь с детства была для меня родным домом, и я не помню, чтобы у меня когда-то было от нее чувство усталости или скуки. При этом играть в церковь мне дома не позволяли – как бывало в некоторых семьях. Когда я раз попробовал устроить колокольный звон, приладив к столбу какие-то жестянки, мне сказали, что так делать нельзя, потому что это бывает только в церкви.

Потом мы снова приехали в Москву и снимали дом у станции Абрамцево, в маленькой деревне на границе «посёлка художников». Там с горки открывался широкий вид, и, когда где-то вдали шел дождь, были видны тающие космы туч, истекающие водой. Меня всегда поражало это зрелище.

Когда я прочитал в Библии рассказ о Елисее и медведице, то был потрясён. А старшие объяснили: «Не делай другому того, чего не пожелал бы себе. Будешь так делать – станешь бандитом. А уж если так, то лучше бы тебя медведица разорвала». Я и сейчас считаю, что Елисей был прав, потому что «вырастет из сына свин, если сын – свинёнок».

Когда мне рассказывали о рае, я всегда думал: неужели там не будет Кремля? И пускать-то тогда туда никого не пускали, а вот мне почему-то без него рай раем не представлялся.

Мама, Ольга Васильевна, в 1946 г. получила из рук Калинина золотую звезду «Мать-героиня». Воспитательницей она была великой. У нас в семье вообще очень бережно относились и к детству, и к материнству. С детьми никогда не говорили на детском языке, не сюсюкали. Помню, мама говорила: «Если ребёнок два раза стукнулся об один угол, это уже безнадежно».

Брат Михаил был старше меня на 25 лет. Он закончил институт землеустройства и в 20-е гг. работал в экспедициях в Средней Азии. Оттуда он нам прислал свою фотографию – с теодолитом. Обстановка там была неспокойная, но его никто никогда не трогал. А секрет был прост. Прибыв на место назначения, он отправился не в ревком и не в райком, а попросил созвать стариков и пришёл к ним засвидетельствовать своё почтение. Самому старшему он подарил фотографию своего отца-священника – почтенного, с бородой (что было очень близко местным старикам), и свою студенческую фуражку. Эффект от этого деяния был потрясающий. На одно имя «инженер Нечаев» открывались все двери, и все стремились его одарить. Больше всего доку¬ало то, что ему наперебой предлагали целые кибитки жён. Естественно, он, как сын священника и человек православный, воспользоваться этим щедрым даром не мог.

Я очень хорошо помню довоенное время. Москва в те годы сохраняла еще многие старые традиции и обычаи. Уклад, который формировался веками на основе строгого соблюдения церковного устава, перешёл в быт и трансформировался в радушие, приветливость, столь характерные для старых москвичей. И эта атмосфера приветливости еще сохранялась, несмотря на очень сложные, трудные времена, несмотря на голод тридцатого года и тяжелые тридцать седьмой и тридцать восьмой. Не было, к примеру, ничего удивительного, если в одиннадцать часов ночи раздавался звонок или стук в дверь – и приходили хорошие знакомые: «А мы шли мимо...» или «А мы сидели-сидели и вдруг вспомнили, что давно у вас в гостях не были».

Очень хорошо помню тот воскресный день, когда я вышел со службы около двенадцати часов. Накануне мы с Толей Алёшиным договорились, что поедем к нам на дачу, я позвонил ему из автомата, чтобы уточнить, где и когда встречаемся, а в ответ услышал: «Куда? Когда? Война началась!» – «Да что ты! – удивился я. – Не сходи с ума. Какая война?» Тем не менее, это действительно была война. С ее началом в какие-нибудь полтора-два часа лицо Москвы изменилось. В лицах прохожих появилось какое-то новое, трагичное выражение, но это был трагизм не страха, а удивления

Сразу появился замечательный гимн: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой» – мы до сих пор его поём. Как у Гоголя, последние строки повести «Тарас Бульба»: «Нет такой силы, которая одолела бы русскую силу». Или у Толстого, при всём моём критическом отношении к нему, верно сказано: «Побеждает дух армии». Именно такой настрой был тогда. И первым, кто призвал к этому, был митрополит Сергий, будущий Патриарх. Голос Русской Православной Церкви прозвучал совершенно легально через московское центральное радио.

В русском народе особое отношение к солдату, и каждый русский человек в душе солдат. Перед глазами стоит картина: девушки – хрупкие, худенькие – несут по улице огромный аэростат. Их непременно должно было быть двенадцать. Если же хотя бы одной недоставало, их веса уже не хватало, чтобы удержать на земле эту конструкцию. Подует ветер сильнее, а они так и не выпускают из рук канатов, и уже аэростат волочит их по земле, того и гляди унесет неведомо куда. Мне очень хотелось на фронт, но меня туда не взяли. Осенью мы, школьники, принимали участие в строительстве укреплений – у меня с тех пор отморожены руки и ноги и повреждён позвоночник.

Трудно было 17 октября – тогда, казалось, началась некоторая нервозность, волнение, но и оно стабилизировалось, а когда 6 декабря пошли сибирские полки, тихоокеанская пехота – тут уже на улицах был праздник. Значимы были даты: 6 декабря – день памяти Александра Невского. Волоколамск освободили 19 декабря – на Николая Чудотворца. Тогда люди пошли в Церковь.

Народ наш был не только с партбилетом в кармане, но и с тайной молитвой, вложенной в партбилет, об этом я по прошествии 50 лет могу свидетельствовать, поскольку совершал Таинства над многими старичками-генералами. В кругу моих знакомых было много замечательных людей. Вспоминаю знаменитого героя, лётчика Маресьева. Он мне рассказывал в частной беседе, что им двигало, когда он полз по лесу, раненый, – патриотичность? Воинский долг? – Вера в то, что он увидит свою мать, которая без него просто не выживет: он е кормилец, он е сын.

Наша армия-победительница была православной армией. Последний год призыва был 1926-й, а до 1930 г. крещение в русских семьях считалось обязательным. Прошли годы коллективизации, годы великого строительства социалистической индустрии, годы ликвидации безграмотности и в то же время – годы концлагерей, миллионов жертв. Но 1945 г. – это был действительно всенародный праздник, когда любого солдата в гимнастерке подкидывали вверх, осыпали цветами, зацеловывали «вусмерть», как говорится, напаивали до полного бесчувствия – это было торжество единства, торжество русского национального подъема. Великая Отечественная война была тем оселком, тем критерием, которым было проверено наше национальное самосознание.

Празднование Пасхи. Великий пост – это вскрытие истоков собственной нравственности. Весной вся природа очищается – очищаются газоны, появляется молодая травка, подснежники. Точно так же в пост организм очищается от шлаков, а вместе с тем в душе открываются особые рецепторы, способные чутко сострадать Страстям Христовым в Великую Пятницу, а потом с восторгом встретить Светлое Христово Воскресение. Перед Пасхой, как водится, прежде всего мыли окна. Я всегда с ужасом смотрел, как в высоком доме, где-нибудь на пятом-шестом этаже хозяйка, стоя на подоконнике и высунувшись из окна, вовсю намывает стекла. Дома перемывали посуду, вытирали всю пыль и грязь – все, что за зиму накопилось.

По моим наблюдениям, такого пасхального ликования, как в России, нет нигде в мире. Однажды мне пришлось присутствовать в костёле – у нас в Москве – на католическую Пасху, и показалось очень уныло. К счастью, православная Пасха была позже и я, так сказать, получил компенсацию.

В 1954 г. меня рукоположили во священника. В те времена иерейский крест нельзя было запросто приобрести, как сейчас, когда их выпускают Софринские мастерские. Обычно крест ставленнику дарил его духовник или кто-то из старших. У меня креста не было, и я спросил Патриарха, как мне быть. Он ничего не ответил. Так я и пришёл на хиротонию – без креста. А когда пропели «Аксиос», Патриарх снял с себя золотой крест и надел его мне на шею. Все тогда ахнули, и многие мне это потом припомнили…

Издать Библию было еще моей детской мечтой. Молодому поколению трудно представить себе, насколько нам ее не хватало. На протяжении нескольких десятков лет Библия была одной из самых запрещённых книг, точно так же как книги писателей-диссидентов и неприличные порнографические журналы. Некоторые даже покупали «Библию для верующих и неверующих» Емельяна Ярославского, вырезали ножницами подлинные библейские цитаты и склеивали текст в тетрадке. Получалась пухлая, рыхлая книга – всё-таки священный текст.

Мы приступили к изданию Библии в 1968 году. Над подготовкой работали мои студенты из Академии, была проделана большая работа. Набрали обычным «корпусом». По объему получилось два тома. Тогда в Совете по делам религий кто-то проговорился: «Питирим издает Библию в двух томах». Слух прошёл в высокие инстанции. Там возмутились: «Что еще за «Библия в двух томах»? Библия всегда была только в одном томе! Никаких расширений!» Пришлось все перенабирать петитом. Издали в одном томе, но так мелко, что читать невозможно. Это издание называли «Зелёной Библией».

Атеизм, вообще, на мой взгляд, – это не столько заблуждение, сколько неправильно выбранные посылки. Где-то срабатывала конъюнктура, инерция, отсутствие широты взгляда – иными словами, набор второстепенных факторов. Мне случалось общаться с партийными деятелями в доверительной обстановке, и я нередко видел в них просто хороших русских людей. «Я хотел бы верить, но я не знаю, меня не научили…».

Бывало, в самолёте, когда уже набрана высота, сосед по креслу, видя мою бороду, вдруг говорил: «Батюшка! А ведь я крещёный, православный». И мы душа в душу общались все время полёта. Человек рассказывал, что дома они празднуют церковные праздники, но в церковь он не ходит: нельзя. С одной стороны, два мировоззрения: одно на людях, другое для себя, – это, конечно, деформирует личность, но всё же есть какой-то внутренний голос, возвращающий русского человека к его корням.

Мы, православные епископы, носим на груди панагию – икону с изображением Божией матери или крест, на Западе епископ отличается тем, что на предпоследнем пальце правой руки носит перстень. Перстень – это не священный знак, это знак землевладения. При посвящении в епископы из Рима ему посылают так называемый паллиум (часть облачения, близкая к той, которую мы называем омофором – символически изображающую найденную заблудшую овцу, которую Добрый Пастырь несёт на своих плечах), а курфюрст или король вручал ему перстень как право владения собственностью. Затем ему вручались также перчатки – как знак рыцарского достоинства, а остальное всё было делом его политики. И как описывают современники, в те годы епископа гораздо чаще можно было видеть на полях сражения за свои земли или за травлей зайцев – такая богатырская потеха была – нежели в храме за богослужением.

Очень давно, когда я занимался историей Западной Церкви, в одной из хроник мне довелось вычитать такую забавную фразу: один епископ пишет другому: «Недавно прочитал Библию. Очень занятная вещь, но, к сожалению, там очень много против нас».

Русская культура развивается на перекрестке исторических путей, поэтому веротерпимость нам прирождена. У нас никогда не было религиозных войн. Наше русское самосознание интегрально само по себе. Русским может быть любой: и таджик, и татарин, и грузин, и еврей – лишь бы он был носителем русской культуры. Среди моих друзей в Швеции был потомок протоиерея Турчанинова, нашего знаменитого церковного композитора. Его жена – тоже дочь священника. Ее отец был карелом, мать – гречанка, а она – русская.

Лет десять тому назад одна учёная дама выступила в печати со статьёй – статья большая, целый подвал: об агрессивности русского народа. Речь шла о том, чтобы в пищевые продукты, в частности, в хлеб, добавлять какие-то химические вещества, депрессанты, для подавления этой природной агрессивности. Я тогда имел возможность видеть эту даму регулярно и при очередной встрече сказал ей, что руки подать ей не могу, поскольку оскорблён лично и национально. Она стала оправдываться, что я, дескать, не так ее понял, но я возразил, что читать, слава Богу, пока еще не разучился и понимать написанное тоже.

Патриарх Алексий говорил, что император Николай Александрович болезненно морщился от одного упоминания слова «интеллигенция». Такое слово есть только в русском языке. Действительно, это очень сложный продукт своего времени. В интеллигенте соединяются высокий интеллект и – духовное содержание. Но, к сожалению, духовность наша интеллигенция нередко искала и ищет не там, где ее следовало искать. И сейчас всё то же самое. Приходится слышать, как московская интеллигенция, точнее, учёные дамы в возбужденном состоянии продают квартиры, снимают с себя драгоценности и едут на Алтай ради какого-то Виссариона – «Христа» – бывшего работника правоохранительных органов. Я это воспринимал как дурной анекдот. Канатчикова дача, да и только. – Так ведь едут же! А всё чего-нибудь особенного хочется.

Размышляя над «проклятым» вопросом, почему так трудно складывается судьба России, я прихожу к библейской формуле: «Егоже Господь любит – наказует», – то есть «учит», «вразумляет». Дурака учить нечему. А из русского человека можно выпестовать и выучить то, что никому другому не доступно. Но учиться очень больно, наука болезненна. Россия представляется мне экспериментальным полем Творца. Ей уготован исторический путь синтеза. Мы всё время синтезируем. В X в. мы восприняли христианство и византийскую культуру в высшей точке ее развития. Произошел первый синтез – нашей славянской самобытности и христианства. Возникло государство Киевская Русь. В XIII в. Русь была завоевана ордами монголо-татар. Это было бедствие, но тем не менее она прошла и через это испытание, осуществив некий новый синтез – преодолела раздробленность и научилась ценить мощное централизованное государство, ставшее началом великой империи. Затем, при Петре Великом, мы восприняли европейскую, возрожденческую культуру опять-таки в высшей точке ее развития – и, как результат синтеза, возникла русская культура XIX-XX вв. Наконец, годы Советской власти дали некий синтез марксизма, европейского экономического учения, с исконно русским идеалом общины. Сейчас Россия стоит на пороге какого-то нового синтеза. Поэтому нам так важно познать самих себя, определить свою идентичность.

Большинство из нас – генетически, природно – славяне православного происхождения, хотя носителем русской культуры может быть человек любой национальности. Хотим мы этого, или не хотим, но за тысячу с лишним лет сформировался определённый генотип славянина восточноевропейской равнины. Мы учимся сейчас западному образу мысли и действия, но чувствуем, что не сходится этот пиджак на наших плечах. Значит, мы должны искать чего-то нового, своего. Недавно попалась мне книга «Почему Россия не Америка?» Россия никогда не будет ни Францией, ни Германией, ни Америкой – только потому, что она – Россия. Это исключительный исторический феномен. У нас действительно «особенная стать» – видимо, так на роду написано. Нам нужно усвоить это, чтобы мерить «своим аршином», а не чужим, чтобы не подлаживаться под общие течения, а оставаться собой.

За годы Советской власти Церковь понесла значительный количественный и некоторый качественный урон, хотя число исповедников было больше, чем число отошедших от веры. Митрополит Нестор (Анисимов) в свое время говорил: «Да, в Русской Церкви и раньше было много святых. Это были преподобные, святители, благоверные князья, мученики в Орде и на поле брани, – но после событий 1917 года небеса переполнены русскими святыми». Некогда Тертуллиан сказал, что кровь мучеников – это семена христианства. По-видимому, потери, понесённые Церковью в годы репрессий – это семена, которые мы начинаем собирать лишь сейчас. Трагический период истории русской Церкви дал нам расцвет духовности, и по сей день, несмотря ни на какие внешние перемены, катаклизмы, остаётся некая таинственная глубина национального достоинства, внутренней силы нации, способной в любых потрясениях сохранить свои истоки.

У России есть будущее, у России непременно будет будущее, и будущее великое, – как мы глубоко исповедуем на основании того исторического опыта, который прошло наше Отечество.

Владимир Юрьевич Малягин, драматург, член Союза писателей России, лауреат Патриаршей литературной премии, главный редактор журнала «Даниловский благовестник»