Метафизическая катастрофа русского раскола XVII века заложила фундамент затяжного онтологического конфликта, в котором реформа патриарха Никона была не церковно-административной потребностью реформирования, а лишь актом насильственного переформатирования русского духа под стандарты унификации (всё-таки надо признать, что унификацию вводило государство ради исполнения вселенской миссии Третьего Рима. — Ред.). Протопоп Аввакум, выбравший огненную смерть в Пустозерске, стал живым воплощением сопротивления этому процессу церковного нивелирования, смертью смерть поправ, — утвердив, что верность нереформированной букве Предания тождественна сохранению самой возможности спасения. Его непримиримость сомнительной новизне сформировала в недрах народного сознания духовный «Измагард» — систему глубинного верования, где сакральный текст и обряд являются не изменяемой оболочкой, а субстанцией бытия, за которую оправдано принесение в жертву самой жизни. Такая установка на бескомпромиссное сохранение идентичности находит свое прямое продолжение в современной эсхатологической формуле государственного суверенитета, актуализированной Владимиром Путиным: «Зачем нам такой мир, если в нём не будет России?». Здесь слышится отчетливое эхо аввакумовского приговора миру, который через «исправление» и «улучшение» утрачивает свою божественную правду, становясь ненужным и лишенным смысла декоративным пространством.
Глубокое верование как квинтэссенция русского духа нашло свою философскую концептуализацию в «Легенде о Великом инквизиторе» Достоевского, в которой вскрыт механизм превращения христианства в инструмент тотального контроля через облегчение бремени свободы. Католицизм в оптике Достоевского предстает как «реформированное» учение, выбравшее путь земного комфорта и социальной эффективности ценой искажения лика Христа; православие же ценно именно своей нереформированностью. Мыслитель бился за вертикаль духа как абсолют, не допускающий компромиссов ради общественной пользы, ибо адаптированная истина перестаёт быть спасительной.
С крушением Империи русичей постепенно отучили от православного естества: разучились, как говорил Солженицын, даже какой рукой молиться. Пост-ельцинская Россия на обломках Беловежского недоворота предательства национальных интересов являет собой феномен служебного ролевого христианства, облачённого в византийствующую помпезную, раззолочённую атрибутику, которая маскирует увечье деформации черносотенных первооснов подлинности. Сие состояние не более чем облегчённое благочестие. Такая духовность, лишённая строгой аскезы ритуала и бескомпромиссного целеполагания, вписывается в комфортный ландшафт поощряемого властями прислуживания, становясь частью декоративного госдизайна, постановочно-мишурной подменой подлинного стояния в истине Удерживающего. При всей священной миссии религии мобилизовывать народ на катехонно-праведное дело, она не есть «социальный цемент» или «винтик-колёсико» Агитпропа. Будучи трансформированной в прислужницу правящего истеблишмента, православие утратит миссию носителя эманаций вечности, независимой от флагов над башнями Кремля.
Однако в качестве оселка выправления крена зигзага пошатнувшейся в РФ веры остаются с первосущностью державы черносотенные основы глубинного православия, не приемлющие адаптационного симулякра. Сей противовес онтологически значимого «остатка», хранящий кредо удерживающего начала. Эти ревнители нереформированной и неоппортунистствующей традиции видят в истории не прогресс, а битву за сохранение Катехона, рассматривая «химеру отречения» Николая II как точку обрушения державного порядка. Русское будущее ныне зримо устремлено в ренессанс «гена Катехона», который уцелел в горниле индустриального сталинизма и не скурвился в вакханалии пост-ельцинизма. Этот ген, переживший растление и соблазны гламуром общества потребления, является единственным реальным противовесом энтропии дрейфующего по ветру судна, без идеологии целеполагания. Только возвращение к нереформированной глубине исконного верования как основы праведно-справедливого общественного строя и непримиримости к подмене лика Бога на мимикрирующую маску антихриста — способно превратить Россию из декорации «потёмкинских деревень» (за Садовым кольцом – мир иной) в реальную крепость духа, удерживающую мир от окончательного падения в бездну.
Черносотенное сопротивление антирусскому чужебесию видело в «химере отречения» императора недостойное мистическое дезертирство верхов от удерживающей функции Трона. Для адептов истового православия власть Николая II была не административной опцией, а сакральным барьером, Катехоном, чья жёсткость в подавлении смуты считалась формой праведного гнева милосердия. В программных телеграммах «Союза Русского Народа» к Императору прямо заявлялось: «Государь! Не слушай льстивых речей о "воле народа" и конституциях. Твоя власть — не от людей, а от Бога... Жёсткость Твоя в истреблении крамолы есть не жестокость, а спасение народа». В этом требовании осознания ответственности за Россию перед Богом звучал не вампиризм ура-патриотизма, а осознание угрозы супротивного развития событий: любое потакательство потрясениям государственных и церковных устоев открывало шлюзы инфернальному хаосу. Черносотенная ось стояла на том, что Истина не подлежит редуцированию, и, как провозглашал архимандрит Виталий (Максименко) в «Почаевском листке», «Православие наше не нуждается в поправках и "оживлении"... оно не реформируемое учение, ибо Истина не реформируется». Любая адаптация веры под либеральные нужды момента рассматривалась как шаг к престолу антихриста, а верность «старым песням» — как единственный способ сохранения русского генома.
Этот закалённый иммунитет, преданный царедворцами в 1917 году, не исчез, но ушёл Китежем в метафизическое подполье, чтобы парадоксально реинкарнироваться в сталинском мобилизационном проекте. И поругание тогда синодальной структуры определённо мотивировано: ибо она стала к тому времени рыхлой и оппортунистической. Аскезу олицетворял сам генералиссимус, в неизменном френче и с парой сапог посмертного наследства. Аскеза помогала строить и жить Красной империи. Но через лагерную пыль и мобилизационный террор выжигалась теплохладность пресмыкательства, на смену которой пришла красно-имперская суровая дисциплина — суррогативная, но действенная форма остаточного катехонического удержания. В этом тигле создавался новый человек (как у Чернышевского — Рахметов или Вера Павловна) — homo soveticus, способный победить гидру фашизма — планетарной дегуманизации «нового мирового порядка» масоно-эпштейнии. Ген Катехона, очищенный от «ложных друзей народа», позволил России выстоять в Великую Отечественную, сохранив внутренний стержень небесной тверди вопреки чертополоху официального атеизма.
Постбеловежский период новой истории РФ, ознаменованный триумфом гламура и растления душ (выпускники школ мечтали быть: юноши — рэкетирами, а девушки — валютными проститутками), попытался ель-цинизмом демонтировать фундамент русской экзистенции. Вспомним как Чубайс готов был растерзать глубинно православного Достоевского: «Я испытываю к этому человеку почти физическую ненависть... Его представление о русских как о народе избранном, святом, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски» («Financial Times», 2004). Зоологическая ненависть чубайсни к русскому гению — это не частное мнение «эффективного менеджера», а предельно точный манифест русофобии, чующей в русском мессианизме главный барьер для нивелирования русскости в «общеевропейскую обшмыгу» (словечко Достоевского, как и «либеральная сволочь»). «После крушения коммунизма наш главный враг — русское православие» — Бжезинский. Вторит ему главмидовец Швеции Карл Бильдт: «Православие опаснее исламского фундаментализма и представляет главную угрозу западной цивилизации, поскольку строит свою идентичность на противопоставлении западным ценностям». С вивисекцией русского духа исчезает пугало для Запада — непокорность русского народа, мешающая воспеванием своего «избранничества» и «культа страдания» встраиванию в матрицу глобалистского рынка вместо национального самосознания.
Критическая уязвимость нынешней системы заключается в попытке совместить катехоническую риторику с рыночным механизмом, где святыня низводится до уровня бренда. Сия гибридная модель «государственного православия» является камуфляжной времянкой, не выдерживающей ударов экзистенциальных угроз. Национальный суверенитет начинается с импортозамещения духа, ибо прав Тютчев: «не плоть, а дух растлился в наши дни». Лик Божий колышется стягом над русским ковчегом. Флагманский курс определён вечностью, а не флюгером политической конъюнктуры.
Для выработки жизнеспособного целеполагания России необходимо, наконец, выйти из состояния «недосуверенитета» и определиться: что именно строится? Невозможно бесконечно балансировать в идеологической смятке, пытаясь скрестить буржуазную демократию с её неизменным неравенством и «соросовщиной духа» с претензией на мессианство. Если выбирается путь русского Катехона, то следует признать: «правящая голова», Царь — вспенится, как только само предуготованное к тому бытие востребует самодержавную функцию Удерживающего. Это требует не «ловкаческих импровизаций» юристов, кроящих законы под нужды правящего олигархата, а полноценной народоправной конституции — прямой и честной, как выбитый из президентской гонки с закрытием «РОС» Сергей Бабурин, где право народа на спасение в истине закреплено как высший закон. Обновлённая Триада Уварова должна стать не декоративным лозунгом, а живым нервом строя, где народность означает не этнографию, а соборное участие в защите священных рубежей Отечества.
Реализация этого проекта невозможна без суровой ревизии элит. Как прозорливо отмечал Константин Леонтьев: «Россию надо подморозить немного, чтобы она не "гнила", чтобы от нее не несло ведомым чем...» (из письма В. Розанову). Эта леонтьевская изморозь — единственное средство отскоблить «посиневших» прилипал к «хлебным местам» и смердяковцев (ждунов оккупации России), которые десятилетиями имитировали патриотизм, высасывая соки из державы и живя с кукишем в кармане. На смену «рыночным кочевникам»-шиночникам должна прийти национально присягнувшая элита, чьё право на власть подтверждается беззаветным служением государству Российскому, готовностью к подвигу ради него. Державный порядок будет вестись не через «социальное партнёрство» с паханат-олигархатом, а через суровость справедливого возмездия, осуществляемого ордыно-казачьим посвистом нагайки — тем самым гоголевским кнутом, который призван пробуждать уснувшую совесть, а не обслуживать садомазохистские утехи глобальных дегенератов.
Онтологическая разница между нынешним типом официозного православия и его черносотенно основательным заключается в объекте присяги. Пока ролевое христианство (военный аналог – потешное войско) присягает не России, а «флагу над Спасской башней», стремясь вписаться в комфортный ландшафт, истовое глубинное православие априори верно исключительно Господу Иисусу Христу. Для черносотенного ревнителя мыслится государство только как Катехон; в противном случае — выбирается горючая правда Аввакума, а не ложь, подправленная администраторами кривды. Гоголевский призыв к вразумляющему и остужающему кнуту — это не беспредел тирании, а требование Русского Предела духовной ответственной гражданской имперской состоятельности. Русскому народу, порой склонному к расслабленности и самообману, этот метафизический «кнут» необходим как горькое лекарство от теплохладности, как единственный способ вырваться из липких объятий «облегчённого благочестия» и вновь обрести жёсткость камня, положенного в основание Божией крепости. Только подмороженная, избавленная от привитого за три десятилетия вируса чужебесного эрзаца Россия способна превратить свое будущее из декоративной фикции в реальный оплот духа, победный для себя не только в Малороссии, но удерживающий мир от падения в бездну антихристовой подмены в век «постправды».
Евгений Александрович Вертлиб / Dr.Eugene A.Vertlieb, член Союза писателей и Союза журналистов России, академик РАЕН, президент Международного Института стратегических оценок и управления конфликтами (МИСОУК, Франция)
