Пушкинское
стихотворение «Арион» всегда понималось как сочинение, навеянное
«общественной ситуацией первых последекабистских лет». Что и
справедливо: изящный шедевр датирован 1827 годом. Произведение
хрестоматийно, разобрано и просвечено; лишь смысл стихотворения,
представляется, до дна никогда никем (при всех известных анализах) не
просматривался. Может, желания не было, может, ещё что.
Произведению 190 лет.
Вот и повод...
Ныне, в связи с юбилеем событий 1917 года, мы невольно задумываемся о
нестроениях в 1155-летней истории нашего отечества (если считать от
Рюрика) и о путях их преодоления, которые непременно обнаруживаются,
когда их ищут; так Русь Богом устроена.
Лесков в каких-то записках передаёт сердечные слова Гоголя о том, что любит он русский народ за то, что русский человек внезапно может перемениться. Вот был человек вор и разбойник. А теперь он вдруг в монастыре и нужник за братией чистит, в грехах кается. Гоголь езживал по Руси, бывал в Оптиной и, разумеется, знал о разбойнике, ставшем монахом Макарием, который последовал за Христом, как евангельский благоразумный разбойник, уразумевший на Голгофе грешность свою. Не из воздуха взято и обобщение: легендарный Опта вовсе не исключителен. Речь о русском коде, о покаянии Руси, возрождающейся к жизни хоть и из пепла. Так Богом устроено.
Итак, «Арион».
Вкратце. Арион имя греческого поэта (VII-VI в. до Р.Х.), который волей
провидения спасся в море; подробности опускаем, здесь ни к чему. Спасся и
Пушкин, не участвуя в декабристском мятеже, когда «вдруг лоно волн
измял с налету вихорь шумный». Завершается стихотворение словами: «Я
гимны прежние пою и ризу влажную мою сушу на солнце под скалою». Об
окончании и речь. Пассаж трактуется как заявление о верности
«декабристским идеалам». Да и как иначе понимать, коль «гимны прежние».
При этом слово «солнце» разумелось однозначно, - во всяком случае, в
красную эпоху, - как символ искусства, «которое в глазах поэта обладает
способностью исцелять и врачевать человеческие души...» Суждение, заметим,
- натяжка. Но что в русской традиции? Что в подсознании?
«Красно Солнышко» - говорит русский человек о Владимире Крестителе,
который оживил родимые пространства Руси Солнцем правды и сам воскрес к
новой жизни во Христе.
В момент смерти Александр Невский помянут как солнце: «Уже заиде солнце
земьля Руськія». Через века его имя вновь взошло как солнце,
прославленное Церковью и он стал современником всякого русского
навсегда. Мы помним, что и Пушкин в некрологе назван «солнцем русской
поэзии». Слово «солнце» там тождественно слову «божество». «Солнце нашей
Поэзии закатилось!» В словах В.Одоевского, при всей безконечной горечи,
уже заложено - может и помимо его воли - понимание неизбежности
наступления сверкающего утра для Пушкина, прообраза торжества всеобщего
воскресения. Ведь всякий человек ещё и потому образ Божий, что через
судьбы некоторых, людей особых, видя их посмертную земную славу, мы
можем почувствовать в этой их посмертной славе как бы отсвет образа
Христа, воскресшего во гробе.
Солнце - это Христос. Заложено в русском сердце. Примеров немало,
вспомним лишь: в Акафисте Святой Пасхе мы слышим: «Христос воскресе, -
днесь Солнце красное из гроба всем возсия». В другом акафисте: «Иисусе,
Солнце любве незаходимое, научи и нас любви Твоей...».
Да и наши футуристы, сбрасывавшие с корабля современности лишних, вещали
в своей «Победе над Солнцем»: «Мы вырвали солнце со свежими корнями», -
говорили именно о своём безбожии.
Видел ли Пушкин в
арионовом солнце образ Спасителя?.. А в образе скалы? Но о скале мы
позже скажем. Если почему-то и не видел, - ещё срок, допустим, не
настал, - то, переживая в себе движение глубин изречённого текста,
несомненно, предчувствовал, предугадывал. Перо поэта порой выводит то,
чему и сам поэт потом дивится. И счастлив тем бывает: «Ай да Пушкин!»
Впрочем, видел! Давая реплику из «Ариона» в «Акафисте Карамзиной»,
играя: «Земли достигнув наконец, от бурь спасенный провиденьем...» Пушкин
произносит «высокое светило», говоря о личности. Не об искусстве,
разумеется.
Через десять лет,
работая над «Капитанской дочкой» (опубликована в 1836), Пушкин напишет о
мятежах и революциях: «Те, которые замышляют у нас невозможные
перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди
жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка».
Это ведь и о тех, кому он гимны пел. Из процитированной «Пропущенной
главы» «Капитанской дочки» мы помним хорошо лишь фразу, предваряющую
пассаж о полушке и копейке, которая ныне опять кому-то сердце веселит:
«Не приведи Бог видеть русский бунт - бессмысленный и беспощадный». Чего
и избежала Россия в 1825 году.
За годы, прошедшие после мятежа, Пушкин преобразился.
Преобразились и многие декабристы.
«Декабристы и Церковь» - большая тема, историками изученная, если и не до глубин, то в чертах внятных и с выводом: «Возвращение к интенсивной духовной жизни характерно для большинства декабристов, оказавшихся сначала в крепостях, а затем и в ссылке». Говоря о покаянии, переосмыслении своих воззрений, здесь вспомним, что один из кормщиков, Пестель писал в предсмертном письме своим несчастным родителям: «Я должен был раньше понимать, что необходимо полагаться на Провидение, а не пытаться принять участие в том, что не является прямой нашей обязанностью в положении, в которое Бог нас поставил, и не стремиться выйти из своего круга. Я чувствовал это уже в 1825 году, но было слишком поздно!» Его вела неодолимая сила, сущность которой не должна вводит в заблуждение: бесы льстивы. Пестелю в земной жизни уже не на что было надеяться и он, лютеранин по вероисповеданию, на эшафоте попросил у православного священника предсмертного благословения.
Но что даёт нам
это знание? Что даёт нам знание о том, что кто-то раскаялся, кто-то
нет?.. Каховский, убийца генерала Милорадовича и полковника Стюрлера,
героев войны, не раскаялся; он неизлечимо, по-звериному был озлоблен.
Рылеев - тоже кормщик - уходил на эшафот просветлённым: «Я ни разу не
взроптал во всё время моего заключения, и за то Дух Святый давно утешил
меня!.. О мой друг, спасительно быть христианином!.. Благодарю моего
Создателя, что Он меня просветил, и что я умираю во Христе».
Каялись бунтари, разумеется, и прежде. По разному.
Былинный Васька Буслаев, пьяница и вор, который не верил «ни в сон ни в
чох не верил, а верил в свой червленый вяз», в Иерусалиме потом «служил
обедни с молебнами», ибо смолоду с дружиной его было «много граблено».
Богу известно, как смирить гордыню всякого человека. И народа всякого.
Но не всегда того желает, как мы можем понять своим слабым человеческим
умом. Русский народ вразумляется, иные растворяются в вечности.
Стенька Разин в
свой смертный час как бы покаялся. Стоя на Болотной, выслушав приговор,
он повернулся к собору, поклонился на три стороны (Кремль, в котором
царь, пропустив), произнёс: «Простите».
В чём покаялся? В том, что не дал обеденной воли, пролив реки крови?
Думай, как знаешь. А человек был - зверь. В Астрахани, в своей «столице»
(в передаче Костомарова): «Ограблены были церкви и торговые дворы... Он
обрекал на мучения и смерть всякого, кто имел несчастье не угодить
народу. Тех резали, тех топили, иным рубили руки и ноги, пускали ползать
и истекать кровью... Астраханцы в подражание Стеньке стали в постные дни
есть мясо и молоко; кто не хотел, того принуждали силою...»
Озверение заразительно.
Через век после Разина на Болотной площади каялся перед народом и
Пугачёв; Пушкин передаёт: «Пугачев сделал с крестным знамением несколько
земных поклонов, обратясь к соборам, потом с уторопленным видом стал
прощаться с народом; кланялся во все стороны, говоря прерывающимся
голосом: «Прости, народ православный; отпусти мне, в чем я согрубил пред
тобою... прости, народ православный!»
Вольнодумцы, следовавшие за декабристами, каялись редко.
Вероятно, самым значительным для мировой культуры поступком жён
декабристов, встретивших петрашевца Достоевского в Тобольске, было
подаренное ему Евангелие (с вклеенными 10 рублями). Он хранил это
Евангелие всю жизнь. Переменил свои революционные взгляды и покаялся
народоволец Лев Тихомиров, причастный к убийству Александра II. Он стал
идеологом монархизма.
В этом ряду непременно хочется сказать и о перемене в сознании первого
председателя Петербургского Совета рабочих депутатов 1905 года Г.С.
Носаря (Хрусталёва). После приговора и побега с каторги он жил в
эмиграции как и многие. Но он не «как все» вдруг чудовищно затосковал по
родине. Описал потом: «Под давлением тоски я решил вернуться в Россию,
воспользовавшись Высочайшим указом Сенату...» Носарь был родом из
Переяславля, что близ Киева. За любовь к Отечеству вчерашние товарищи
его возненавидели. А он трепетал от любви к родине: «Как подсолнечник
органически тянется за солнцем, так я стихийно тянулся из прекрасного
далека за Великой Россией, откуда я был выброшен отливом революционной
волны. Ностальгия по родине и боль по ней особенно остро сказывались в
кануны великих праздников - Рождества и Пасхи... Не доставало русского
быта, хотелось увидеть русские степи и леса, нашу Волгу и наш Днепр,
услышать настоящую народную русскую песню, влиться в толпу русских
богомольцев...» (Заметим, ещё об украинстве ни слова.)
Человек возродился. По утверждению Шульгина, Носарь после 1917 года был
сторонником конституционной монархии и русским националистом, с
особенной ненавистью он отзывался о своём бывшем «подчинённом» Троцком.
Носарь был расстрелян в 1919.
* * *
Кровь и зверства ошеломляют всех, кто заглядывал в анналы нашей истории.
Продуктивным направлением рассуждения по этому поводу, - как и вообще
по поводу «революционных бурлений» в 1155-летней нашей истории (но и
отрезвлений и покаяний), является не русофобское брюзжание и не
самооправдание: «у тех не краше, посмотрите на их генрихов, гитлеров и
прочих трумэнов». Продуктивным является направление взгляда Пушкина.
Взгляд этот в известном всем письме Чаадаеву: «... но клянусь честью, что
ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую
историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».
В свой час Бог дал мессианскую идею Третьего Рима. Но Рим это не только
преемственность, но и гладиаторская арена, где каждому дано сразиться с
выпущенным на него зверем. Или самому стать зверем. И человеку каждому и
каждой отеческой эпохе. В этом смысле мы все - со времён Владимира
Красно Солнышко - находимся в равном положении. Третий Рим - мессианский
«проект», смеем думать, Спасителя. Это то, что задумал Господь о святой
Руси. Через век после Пушкина, явив миру ответ на нашу всемирную
отзывчивость, немецкий философ Вальтер Шубарт написал удивительную книгу
«Европа и Душа Востока». В ней есть обобщение: «Мессианской является
русская национальная идея от Священного Союза Александра I - до
большевистской пропаганды освобождения мирового пролетариата. Меняются
формы её проявления, но для острого взгляда очевидна её неизменная
сущность». Шубарт, который считал, что «Пушкин гораздо гармоничнее, чем
Гете», в 1938 предугадал, например, что Россия спасёт Европу. Похоже, он
имел в виду не только от фашизма: «Россия - единственная страна,
которая способна спасти Европу и спасет ее, поскольку во всей
совокупности жизненно важных вопросов придержива¬ется установки,
противоположной той, которую занимают европейские народы. Как раз из
глубины своих беспри¬мерных страданий она будет черпать столь же
глубокое познание людей и смысла жизни, чтобы возвестить о нем народам
Земли».
С каждой эпохой Владыка мира корректирует наше зрение, уточняя
мессианскую задачу в соответствии с нашей подготовленностью?.. Для чего?
Во достижения Ему ведомой цели.
Мы ещё не сказали обещанного о скале в «Арионе».
«И ризу влажную мою сушу на солнце под скалою».
Пожалуй, уже особо и пояснять не след, что скала, камень, это образ
Церкви, которую не одолеют врата ада, что это и Гроб Господень в котором
воскрес Спаситель. А внизу, под солнцем и скалою - сама Россия. Ведь вы
помните, как ответил Пушкин лицеисту на вопрос «где вы теперь служите?»
- «Я числюсь по России», - был ответ.
