Часть 1
Не только переназвать грех каким-то высоким словом, словно отменяющим его греховность, но еще и подвести его под Божественное покровительство, - тоже прием, весьма распространенный в художественной культуре, как высокой, так и массовой. Вспоминаются строчки из какой-то современной эстрадной песенки, где речь также шла о незаконной любви: "Давай оставим все как есть: счастливых Бог не судит. Давай оставим все как есть - и будь что будет!" По поэтическому качеству с "Доктором Живаго", конечно, сравнивать рука не поднимается, а вот по попытке выстроить теологию, оправдывающую грех, два текста вполне сопоставимы - и к ним можно присоединить множество других, прежде всего поэтических, ставящих перед собой ту же задачу.
Впрочем, нельзя сказать, что он совсем не пытается поступить в соответствии с нравственными нормами. В какой-то момент он объявляет Ларе, что решил открыться Тоне и вымолить у нее прощение, а их встречам положить конец. Однако совсем скоро решимость его тает, он опять красивыми словами и благородными намерениями возвращает себе "право на грех": "Вдруг простейшая мысль осенила Юрия Андреевича. К чему торопиться? Разоблачение будет сделано. Однако где сказано, что оно должно произойти сегодня? Еще не поздно отложить объяснение до следующего раза. Тем временем он еще раз съездит в город. Разговор с Ларой будет доведен до конца, с глубиной и задушевностью, искупающей все страдания. О как хорошо! Как чудно! Как удивительно, что это раньше не пришло ему в голову! При допущении, что он еще увидит Антипову, Юрий Андреевич обезумел от радости". И сам не заметил, что, вопреки своему твердому решению признаться Тоне и покончить с тяжелым положением, уже вновь чает не финального объяснения, а продолжения отношений с Ларой: "Он все снова пережил в предвосхищении. Бревенчатые закоулки окраины, деревянные тротуары... Как он любит эти знакомые домики по пути к ней! Так и подхватил бы их с земли на руки и расцеловал!.. Дверь отворит в темное закутанная фигура. И обещание ее близости, сдержанной, холодной, как светлая ночь севера... подкатит навстречу, как первая волна моря, к которому подбегаешь в темноте по песку берега".
Впрочем, действительно ли не заметил? Или просто в очередной раз воспринял свое чувство как нечто прекрасное и потому дозволенное, оправданное?
Как бы то ни было, этот момент являлся очередным судьбоносным выбором - мысленно вернувшись к Ларе, Юра навсегда предал Тоню. "Ответ" последовал незамедлительно: появившиеся из леса партизаны взяли его в плен. Жену он действительно больше никогда не увидел. Тосковал он по ним обеим одинаково и одновременно - и даже не чувствовал всей неуместности этого: "О Тоня, бедная девочка моя!.. Тоня, вечный укор мой и вина моя! Лара, мне страшно назвать тебя, чтобы вместе с именем не выдохнуть души из себя".
Эта странная логика сочетания несочетаемого проявляется и в дальнейшем поведении Юры: в плену он беспокоился о своей семье, периодически пытался разузнать, что с ними, а когда обрел свободу, пошел не к ним, а к Ларе. И, найдя в заветном тайничке ключ от ее квартиры и записку, ему адресованную, отметил нечуткость любимой женщины: почему же она ничего не написала о судьбе его семьи, как будто не понимая, насколько это для него важно! И, огорчившись этим, не заметил другого, обличающего его собственную нравственную нечуткость: Лары не было дома, потому что, как объяснила она в записке, она пошла встречать его в Варыкино (место, где он жил с семьей), уверенная, что, освободившись, Живаго первым делом пойдет туда, к семье.
Встретившись, Юрий и Лара решают, что при первой возможности он поедет в Москву и разыщет там свою Тоню с детьми. Успокоившись на этом благом намерении, они начинают жить вместе. При этом - опять эта странная логика греха! - когда они едут в Варыкино, то решают не ночевать в доме, где раньше Юра жил с семьей, потому что, как отмечает Лара, это было бы неправильно, нехорошо: "Речь... не о вашем доме. Жизнь в нем была бы для тебя действительно немыслима. Вид опустелых комнат, укоры, сравнения. Разве я не понимаю? Строить счастье на чужом страдании, топтать то, что душе дорого и свято. Я никогда не приняла бы от тебя такой жертвы". Как будто подобающая обстановка способна нивелировать сам факт измены.
Та же странная подмена происходит и в сознании Живаго. Глядя на спящую Лару, он испытывает необъяснимое с этической точки зрения ощущение чистоты и богоданности всего происходящего: "Он видел головы спящих Лары и Катеньки на белоснежных подушках. Чистота белья, чистота комнат, чистота их очертаний, сливаясь с чистотою ночи, снега, звезд и месяца в одну равнозначительную, сквозь сердце доктора пропущенную волну, заставляла его ликовать и плакать от чувства торжествующей чистоты существования. "Господи! Господи!" - готов был шептать он. - "И все это мне! За что мне так много? Как подпустил ты меня к себе, как дал забрести на эту бесценную твою землю, под эти твои звезды, к ногам этой безрассудной, безропотной, незадачливой, ненаглядной?"
Не только переназвать грех каким-то высоким словом, словно отменяющим его греховность, но еще и подвести его под Божественное покровительство, - тоже прием, весьма распространенный в художественной культуре, как высокой, так и массовой. Вспоминаются строчки из какой-то современной эстрадной песенки, где речь также шла о незаконной любви: "Давай оставим все как есть: счастливых Бог не судит. Давай оставим все как есть - и будь что будет!" По поэтическому качеству с "Доктором Живаго", конечно, сравнивать рука не поднимается, а вот по попытке выстроить теологию, оправдывающую грех, два текста вполне сопоставимы - и к ним можно присоединить множество других, прежде всего поэтических, ставящих перед собой ту
Не только переназвать грех каким-то высоким словом, словно отменяющим его греховность, но еще и подвести его под Божественное покровительство, - тоже прием, весьма распространенный в художественной культуре, как высокой, так и массовой. Вспоминаются строчки из какой-то современной эстрадной песенки, где речь также шла о незаконной любви: "Давай оставим все как есть: счастливых Бог не судит. Давай оставим все как есть - и будь что будет!" По поэтическому качеству с "Доктором Живаго", конечно, сравнивать рука не поднимается, а вот по попытке выстроить теологию, оправдывающую грех, два текста вполне сопоставимы - и к ним можно присоединить множество других, прежде всего поэтических, ставящих перед собой ту же задачу.
Впрочем, нельзя сказать, что он совсем не пытается поступить в соответствии с нравственными нормами. В какой-то момент он объявляет Ларе, что решил открыться Тоне и вымолить у нее прощение, а их встречам положить конец. Однако совсем скоро решимость его тает, он опять красивыми словами и благородными намерениями возвращает себе "право на грех": "Вдруг простейшая мысль осенила Юрия Андреевича. К чему торопиться? Разоблачение будет сделано. Однако где сказано, что оно должно произойти сегодня? Еще не поздно отложить объяснение до следующего раза. Тем временем он еще раз съездит в город. Разговор с Ларой будет доведен до конца, с глубиной и задушевностью, искупающей все страдания. О как хорошо! Как чудно! Как удивительно, что это раньше не пришло ему в голову! При допущении, что он еще увидит Антипову, Юрий Андреевич обезумел от радости". И сам не заметил, что, вопреки своему твердому решению признаться Тоне и покончить с тяжелым положением, уже вновь чает не финального объяснения, а продолжения отношений с Ларой: "Он все снова пережил в предвосхищении. Бревенчатые закоулки окраины, деревянные тротуары... Как он любит эти знакомые домики по пути к ней! Так и подхватил бы их с земли на руки и расцеловал!.. Дверь отворит в темное закутанная фигура. И обещание ее близости, сдержанной, холодной, как светлая ночь севера... подкатит навстречу, как первая волна моря, к которому подбегаешь в темноте по песку берега".
Впрочем, действительно ли не заметил? Или просто в очередной раз воспринял свое чувство как нечто прекрасное и потому дозволенное, оправданное?
Как бы то ни было, этот момент являлся очередным судьбоносным выбором - мысленно вернувшись к Ларе, Юра навсегда предал Тоню. "Ответ" последовал незамедлительно: появившиеся из леса партизаны взяли его в плен. Жену он действительно больше никогда не увидел. Тосковал он по ним обеим одинаково и одновременно - и даже не чувствовал всей неуместности этого: "О Тоня, бедная девочка моя!.. Тоня, вечный укор мой и вина моя! Лара, мне страшно назвать тебя, чтобы вместе с именем не выдохнуть души из себя".
Эта странная логика сочетания несочетаемого проявляется и в дальнейшем поведении Юры: в плену он беспокоился о своей семье, периодически пытался разузнать, что с ними, а когда обрел свободу, пошел не к ним, а к Ларе. И, найдя в заветном тайничке ключ от ее квартиры и записку, ему адресованную, отметил нечуткость любимой женщины: почему же она ничего не написала о судьбе его семьи, как будто не понимая, насколько это для него важно! И, огорчившись этим, не заметил другого, обличающего его собственную нравственную нечуткость: Лары не было дома, потому что, как объяснила она в записке, она пошла встречать его в Варыкино (место, где он жил с семьей), уверенная, что, освободившись, Живаго первым делом пойдет туда, к семье.
Встретившись, Юрий и Лара решают, что при первой возможности он поедет в Москву и разыщет там свою Тоню с детьми. Успокоившись на этом благом намерении, они начинают жить вместе. При этом - опять эта странная логика греха! - когда они едут в Варыкино, то решают не ночевать в доме, где раньше Юра жил с семьей, потому что, как отмечает Лара, это было бы неправильно, нехорошо: "Речь... не о вашем доме. Жизнь в нем была бы для тебя действительно немыслима. Вид опустелых комнат, укоры, сравнения. Разве я не понимаю? Строить счастье на чужом страдании, топтать то, что душе дорого и свято. Я никогда не приняла бы от тебя такой жертвы". Как будто подобающая обстановка способна нивелировать сам факт измены.
Та же странная подмена происходит и в сознании Живаго. Глядя на спящую Лару, он испытывает необъяснимое с этической точки зрения ощущение чистоты и богоданности всего происходящего: "Он видел головы спящих Лары и Катеньки на белоснежных подушках. Чистота белья, чистота комнат, чистота их очертаний, сливаясь с чистотою ночи, снега, звезд и месяца в одну равнозначительную, сквозь сердце доктора пропущенную волну, заставляла его ликовать и плакать от чувства торжествующей чистоты существования. "Господи! Господи!" - готов был шептать он. - "И все это мне! За что мне так много? Как подпустил ты меня к себе, как дал забрести на эту бесценную твою землю, под эти твои звезды, к ногам этой безрассудной, безропотной, незадачливой, ненаглядной?"
Не только переназвать грех каким-то высоким словом, словно отменяющим его греховность, но еще и подвести его под Божественное покровительство, - тоже прием, весьма распространенный в художественной культуре, как высокой, так и массовой. Вспоминаются строчки из какой-то современной эстрадной песенки, где речь также шла о незаконной любви: "Давай оставим все как есть: счастливых Бог не судит. Давай оставим все как есть - и будь что будет!" По поэтическому качеству с "Доктором Живаго", конечно, сравнивать рука не поднимается, а вот по попытке выстроить теологию, оправдывающую грех, два текста вполне сопоставимы - и к ним можно присоединить множество других, прежде всего поэтических, ставящих перед собой ту