Первая часть
Весной сего года в печать была сдана новая книга известного сербского общественного деятеля, которого, пожалуй, даже можно назвать подвижником, Йована Душанича «Сербы Боснии и Герцеговины под австро-венгерским управлением. 1878-1918».
А совсем недавно я окончил перевод этой книги на русский язык и, надеюсь, в обозримом будущем эта книга будет напечатана и у нас. Книга может быть интересной как для читателя, желающего ознакомиться с существом вопроса, так и для человека, неплохо знакомого с темой.
Душанич, начиная повествование, сразу же сжато определяет исторический и геополитический контекст:
«Для Габсбургов на протяжении последних ста лет существования монархии одной из наиболее важных проблем была попытка решения Сербского вопроса. Особенную остроту проблема приобрела после начала восстания в Сербии в начале XIX века. В венском Государственном совете эрцгерцог Карл в 1808 году предупредил, что создание свободной Сербии, поддержанной славянской Россией, станет ядром будущего сильного славянского государства, которое может сформироваться на руинах Турции, и что со временем оно станет привлекательным для других славянских (прежде всего южнославянских) народов в их монархии. Учитывая возможность такого рода опасности в Австрии (позже – с 1867 года – Австро-Венгрии) сформировалась чёткая политическая позиция: недопущение создания свободного и сильного славянского государства на Балканах и вытеснение российского влияния из этого пространства. Именно этой политики в решении Балканской проблемы и придерживались Габсбурги вплоть до собственного краха в 1918 году».
Проявлением этой политики стало использование Турции в качестве того инструмента, посредством которого тогда ещё пророссийски настроенные славяне будут держаться в повиновении. Т.о., Австрия была заинтересована в поддержании жизни «больного человека на Босфоре», т.е. в сохранении целостности Османской империи.
По замыслу Габсбургов политики консервации Турции следовало придерживаться до тех пор, пока сохранялся расчёт на то, что крах Османов на Балканах пойдёт на пользу России. Соответственно, от этой политики следовало отказаться тотчас, когда это позволило бы Вене расширить влияние на Балканы.
Важно при этом не забывать, что Венгрия была не в восторге от намерений Габсбургов включить в состав империи земли, населённые славянами. Венгров можно понять: ведь именно благодаря славянам немцы удержали мадьяр в составе своего государства. Речь идёт как о русской армии, так и о сербах и хорватах, воевавших против мадьяр.
В монографии подробно описывается то, как в связи с изменениями политической атмосферы в регионе менялась Сербская политика Вены.
Идея «приручения Сербии»
Поначалу Габсбурги надеялись на то, что сербов можно будет «приручить». Надежды эти основывались на том, что сербское общество испытало определённое разочарование в России, вынужденной ограничить геополитические интересы на Балканах Болгарией, тем паче, что, как мы помним, в состав «Сан-Стефанской Болгарии» входили также земли, которые Сербия считала своими. Более того, на определённом этапе существовал замысел отдать Боснию Сербии ради того, чтобы удовлетворённые эти решением сербы коренным образом изменили свои внешнеполитические симпатии. Наконец, Габсбурги поддержали Обреновичей.
Приводим пространную цитату г-на Душанича:
«Как генеральный консул в Белграде, Каллаи имел задачу убедить политическое руководство Сербии в добрых намерениях Австро-Венгерской монархии и в том, что Сербия получит больше выгод, если откажется от русского и переориентируется на австро-венгерское влияние. С этой целью он сумел убедить австро-венгерскую дипломатию предпринять несколько шагов, очень важных для Сербии. Прежде всего, это было ходатайство перед Турцией о принятии Милана Обреновича в качестве князя и признании за ним наследственного княжеского достоинства, а также о согласии с сербской конституцией 1869 года. Помимо основного интереса, эти шаги должны были, прежде всего, привести к росту австро-венгерского и уменьшению русского влияния в Сербии. Австро-Венгрия была заинтересована в том, чтобы помочь Сербии договориться с Турцией по этим вопросам, ещё и потому, что сербская конституция предусматривала, в случае если у князя Милана не будет наследника, что на сербский престол взойдут потомки дочери князя Милоша, которые тогда были подданными Австро-Венгрии.
Каллаи убеждал австро-венгерскую дипломатию и в том, что Сербия и другие южнославянские провинции в Турции по отдельности слишком слабы, чтобы представлять большую опасность для монархии, и что эта опасность возникнет только в случае их объединения, особенно если они попадут под «идеи панрусизма», и поэтому Австро-Венгрия, считал Каллаи, должна не только отказаться от «всякой оккупационной идеи», но и помогать Сербии в осуществлении национальной программы.
С этой целью он предлагал помочь Сербии присоединить Боснию и Герцеговину, тем более что сербы рассматривают боснийскую проблему «как семейное дело» и что это лишь вопрос времени, когда она будет решена. Этим ходом Австро-Венгрия одновременно достигла бы двух больших политических целей. Во-первых, это вызвало бы большую симпатию у сербского народа, навсегда связало бы Сербию с Австро-Венгрией и окончательно устранило бы русское влияние в ней. Во-вторых, это решение вызвало бы большое недовольство у хорватов, стало бы «яблоком раздора» и создало бы постоянный раскол между сербами и хорватами, что предотвратило бы объединение южнославянских народов.
Каллаи 29 сентября 1868 года писал в Вену, «что Сербия однажды сыграет главную роль в решении Восточного вопроса, что Сербия притягивает Боснию: Христиане в Боснии охотно присоединились бы к Сербии, да и сами мусульмане, но при условии, что их вера останется неприкосновенной... Эти стремления не со вчерашнего дня и не являются какой-то тайной, народная песня хранит и поддерживает эти чувства всего народа... и нам было бы намного лучше удовлетворить сербов в этом. Нашей помощью мы держали бы их под рукой... Пока Босния будет под турецкой властью, сербы будут считать боснийский вопрос семейным делом... Но если они почувствуют, что Боснию хочет аннексировать какая-то чужая сила, возникнет недоверие, а горечь укоренится в них. Лучшее средство получить Сербию – убедить её, что Двойная Монархия не намерена аннексировать Боснию».
Однако после Франко-прусской войны произошло объединение Германии, а в Версале, в начале 1871 года, была провозглашена Германская империя, возникла новая расстановка сил в Европе, и план присоединения Боснии и Герцеговины к Сербии перестал быть актуальным».
Ставка на Хорватию
Параллельно этому формировались альтернативные центры славянского романтического национализма. Романтические национализмы обычно превращаются рано или поздно в сепаратизмы, и Габсбурги прекрасно это понимали, но их – как мы бы сегодня назвали – политические инженеры – работали грамотно, и определённых успехов на этом поприще они сумели достичь.
Во-первых, меньшинства – уже тогда, полтора столетия назад – умело поддерживались ради связывания рук большинству, как это сделали нормой сегодня. «Власти планомерно поддерживали сербское меньшинство в Хорватии, равно как и хорватское меньшинство в Боснии, чтобы усилить противоречия между сербами и хорватами и гасить единодушные решения большинства».
Но главное: Габсбурги преуспели на поприще собственно социальной инженерии в вопросах формирования новых идентичностей.
Очень скоро был сделан верный – в контексте попечения об устойчивости собственного «лоскутного» государства – вывод о том, что опираться в балканских делах на сербов – дело бесперспективное. Ибо, «где бы ни проходила западная граница Сербии, - это будет западная граница влияния России». Совсем иначе обстоит дело с Хорватией. По аналогии с вышесказанным понималось, что «где бы ни проходила восточная граница Хорватии, - это будет восточная граница Латинского Мира».
Душанич приводит любопытные слова Бенджамина Каллаи из письме, которое тот в 1902 году направил лидерам далматинских и истрийских правашей.
«Сербы, как известно, тяготеют, я говорю не прямо к России, но туда, к Востоку, и поэтому видят центры осуществления политических мечтаний в будущем в Белграде и Цетинье. Хорваты, напротив, обращают взгляд на Запад, и поскольку за пределами нашей Монархии нигде на Западе они не встречают соплеменников, то могут найти своё существование только в обществе нашей Монархии. Из этого следует, что хорватские устремления, какими бы преувеличенными они нам ни казались, никогда не могут быть опасными для нашей Монархии, тогда как сербские, в конечном счёте, должны быть направлены против нас. Если мы, таким образом, ближе рассмотрим распространение мечтаний этих двух племён, то должны прийти к выводу, что объединение всех Южных Славян под сербской гегемонией нельзя представить без нарушения целостности нашей Монархии; напротив, объединение всех Южных Славян под хорватской гегемонией могло бы вообще осуществиться только на территории нашей Монархии.
Короче говоря, Великая Сербия могла бы быть установлена только за счёт нашей Монархии, а Великая Хорватия будет лишь приращением для нашей Монархии.
Я, пожалуй, лучше всех знаю, что нельзя установить ни великосербского, ни великохорватского государства. Если бы последнее пришлось каким-либо образом установить, как тогда было бы? Просто так, что Великая Хорватия, которая, разумеется, должна была бы распространиться на Боснию и Герцеговину, Сербию, Черногорию и Старую Сербию, уже сама по себе содержала бы численное преобладание православных сербов, так что хорваты, чтобы сохранить свою гегемонию, должны были бы искать опоры у великой державы, то есть у нашей Монархии, и только присоединением к ней могли бы обеспечить существование своего элемента.
Если рассматривать вопрос с этой точки зрения, то нужно прийти к убеждению, что хорватские устремления, если они будут правильно направляться, никогда не станут опасными для нашей Монархии, напротив, они будут означать для нее усиление, но с сербскими аспирациями дело обстоит как раз наоборот».
Каллаи был убеждён в том, что в интересах Австро-Венгрии поддерживать в Боснии и Герцеговине Хорватство в противовес Сербству, и что делать это следует не открыто, чтобы не «оттолкнуть сербов и, возможно, также мусульман», а действовать тонко тактически и «в каждом случае отчасти проявлять благосклонность по отношению к хорватам».
Естественно, Каллаи понимал, что целиком хорватизировать население Боснии и Герцеговины невозможно, поэтому метод заключался в том, чтобы во-первых, хорватизировать римо-католиков, во-вторых, оторвать сербов-пречанцев от сербиянцев и черногорцев путём продвижения идеи формирования нации «бошняков».
Каллаи отказывается от своих прежних взглядов (из своей книги «История сербов») о сербском характере Боснии и Герцеговины и теперь отстаивает тезис о существовании особого, боснийского народа, как носителя континуитета боснийской государственности.
Концептуализируя свою идею боснийской нации, Каллаи, как пишет Томислав Кралячич, «исходит из венгерской модели политической нации. Согласно этой концепции, боснийская нация представляет собой сообщество всех трёх конфессий, объединённых общей историей в рамках особого развития Боснии и отделения от сербов и хорватов».
«Язык», – как пишет об этом Милорад Экмечич («Долгое блуждание от пахоты до бойни»), – «назывался боснийским, вся история представлялась как история одного мифического народа, отделённого от соседних сербов и хорватов. Сербская кириллица была объявлена босанчицей, надгробные памятники из средних веков – стечки, провозглашались свидетельством существования особой боснийской церкви в средние века, на основе богомильской ереси».
И вот сегодня даже в среде людей, понимающих кое-что в «чувствительных балканских делах», уже нормой стало восприятие боснийцев – как богомилов, перешедших в ислам, что называется «всем миром».
Иезуиты вытесняют францисканцев
Конечно, если рассуждать абстрактно, то для Габсбургов «бошнячество» было бы идеальным выходом из ситуации. Всё-таки, хорваты со своим «историческим правом» доставляли немало хлопот.
Но, понимая, что ни сербы, ни хорваты не собираются превращаться в «бошняков», ставка, всё-таки, была сделана на Хорватство.
Западнобалканские славяне-римокатолики в основной своей массе не исповедовали никакого национального самосознания, ибо позиционировали себя в первую очередь «кршчанами» - христианами. Живущими в той или иной местности – шокцы, буневцы и прочие группы «иллирийцев».
Отдельная и весьма важная тема, малоизученная у нас – это противоречия внутри Католической церкви, связанные с нациестроительством. В книге Душанича приводятся интересные сведения о том, что Габсбурги проявляли некоторое недоверие по отношению к францисканцам Боснии и Герцеговины, желая видеть именно братьев Ордена Иезуитов в качестве духовных пастырей славян-римокатоликов.
Хорватский историк Векослав Клаич писал, что в то время (1878) в Боснии хорватское имя «мало слышно, ибо национальное сознание в народе замерло». В этом, по его мнению, виноваты боснийские францисканцы, обучавшиеся за границей. «Они в высших школах приобретали, правда, большое знание, так что в Боснии были единственными людьми, кое-что умевшими и понимавшими; но, вернувшись домой, большей частью отчуждались от своего народа. Пойдя затем на приходы, эти почтенные люди умели поучать свой народ, но народного сознания и гордости не могли им в грудь вдохнуть, ибо сами не знали толком, кто они и что они. Поэтому и народ потерял много в народном сознании, забыл своё славное прошлое и своё происхождение, и стал безродно называться Латинянином, ибо он латинской веры!»
Йован Душанич приводит так же слова историк Владимира Чоровича, описывавшего францисканцев как людей «из народа, в подавляющем большинстве из тех краёв, привыкшие к той среде и сроднённые с ней. Несколько сотен лет они в тяжёлых условиях оберегали свой католический народ и веру в нём, и приобрели для церкви драгоценные заслуги. Но именно потому, что столько сами перенесли, и что тесно чувствовали дух земли, они не могли быть ни нетерпимы, ни религиозно агрессивны... И Вена постоянно напоминала Риму, чтобы францисканцев по возможности как можно дальше отстранить от возможности влияния на народ».
В июле 1881 года вышла папская булла, согласно которой руководство католическим клиром Боснии и Герцеговины поручено иезуитам.
«Чтобы ограничить власть францисканцев в Боснии и Герцеговине, австро-венгерские власти принимают меры, чтобы во главе Католической церкви в Боснии и Герцеговине не были поставлены Штросмайер (титулярный боснийский епископ) и Рачки (президент Югославянской академии). Хорватский бан Пеячевич в письме (от 8 марта 1881) предлагает Славию (общему министру финансов) воспрепятствовать у папы назначению Штросмайера (которого называет «фарисеем») и Рачкого (о котором пишет, что он «очень опасный субъект»). Вскоре после папской буллы (16 августа 1881) австро-венгерский посланник в Ватикане уведомит Вену, что ему удалось у папы добиться, чтобы не назначались Штросмайер или Рачки».
В конце 1881 года во главе (Верхнебоснийской) Архиепископии в Сараево был поставлен иезуит Йосип Штадлер. Францисканцы должны были уступить Штадлеру (1883) 35 приходов. После австро-венгерской оккупации в Боснию и Герцеговину привели иезуитов, которые, как пишет Владимир Чорович, «осыпанные богатыми милостями, получают полную власть и ставятся часто выше закона. Безрассудные по религиозному прозелитизму, они настраивают против себя не только православных и мусульман, но даже единоверцев... За францисканцами был почти весь католический народ и местная интеллигенция, а иезуитов поддерживала лишь власть и весь пришлый элемент.
…Заслуженные францисканцы, которые сотнями лет стояли на страже католической церкви в стране и переносили тяжёлые турецкие гонения, были оттеснены, ибо как местные, они, всё же, считались с соплеменниками других вер. Иезуиты же были нетерпимы и даже агрессивны, а под руководством Штадлера осуществляли такие принципы:
1. Присоединение Боснии и Герцеговины к Хорватии в рамках Габсбургской Монархии и замена прежней дуалистической организации Австро-Венгрии триалистической;
2. Привлечение как можно большего числа иноверцев в лоно римской церкви;
3. Поддержка Австро-Венгрии как великой державы и её влияния на Балканах в ущерб православной России».
Логика социальных инженеров понятна: францискацы окормляли свою паству во времена османов, и там было не до романтических (и прагматических) национализмов. Францисканцы Боснии и Герцеговины пеклись о спасении душ пасомых. Теперь же необходимо было не допустить объединения славян под «сербским национальным флагом», поэтому за работу формирования политической нации взялись специалисты. А потом и хорватские францисканцы стали совсем другими...
Теперь, когда к решению «хорватского вопроса» приступили иезуиты, на смену романтическому югославянству эпохи Штросмайера приходит фабрикация собственно хорватской политической нации: «каждый римокатолик, говорящий на штокавском диалекте становится точно таким же хорватом, как и хорваты, говорящие на кайкавском и чакавском диалектах». И то, что в конце XIX века это предприятие увенчалось успехом, во многом было обусловлено языковой реформой Вука Караджича, приложившего максимум усилий для того, чтобы отдалить литературный язык сербов от языка русских и болгар, но сделать этот язык приемлемым для западнобалканских славян-римокатоликов, имевших в основной массе, сербские корни.
Корни
Пробуждение национального чувства европейских народов привело к тому, что национальное самосознание начало вытеснять религиозное самоопределение.
И процесс этот уже тогда могли осознавать, увы, лишь подлинные гиганты религиозно-философской мысли.
Ведь это вытеснение национальным религиозного – не что иное, как проявление постепенного угасания веры, т.е. присутствия Духа Святого в бытии как каждого отдельного человека, так и человеческих сообществ в целом. Что же удивляться, когда на смену романтическому национализму пришло ненациональное классовое сознание, а позднейшей реакцией на либеральный и коммунистический космополитизмы стал всплеск самых радикальных форм национализма и даже в конечном итоге – расизма…
Но сербы, как и русские, как и, впрочем, все языки европейские, шли путём «Весны народов».
А потому возникла некоторая, уж простите за резкость, шизофреничность. Когда с одной стороны повторяется то, что стержнем сербского национального и культурного (да и политического) самосознания является Святосавие, т.е. специфически сербская форма религиозно-культурного самосознания. Но с другой стороны, это фундаментальное положение фактически отрицалось во имя общности языковой.
По-человечески это можно понять – ведь не станешь же бросать в лицо соплеменнику иной веры то, что он, дескать, «не вполне свой». Попробуем такое сегодня сказать своим (имею в виду настроенных искренне патриотично) соплеменникам, далёким от православной церковности… Сидя в кабинете такой вопрос решается просто, но ведь гладко только на бумаге.
«Брат мне мил, какой бы веры ни был»… Слова хорошие и добрые, гуманные. Но результат – растворение части православных (по культуре, а не по духу) сербов в романтическом югославянстве, а вовсе не возвращение югославян-католиков в Сербство, ибо Сербство немыслимо вне того образа мысли и уклада, который заповедан был Отцом Сербства – Святителем Саввой. Но сербские родолюбы, во имя единения с братьями иных вер, как говорилось выше, стеснялись тогда это сказать вслух. Впрочем, стесняются и сегодня.
Йован Душанич: «Общество работало под девизом: «Брат мне мил, какой бы веры ни был» (Брат је мио које вере био). Власти Австро-Венгрии упорно пытались нейтрализовать это тезисом, который постоянно продвигался тонкими методам, согласно которому Сербства вне Православия не существует».
Так существует Сербство вне Православия (точнее, Святосавия) или нет?
Снова слово Душаничу: «Австрийская империя …тонко внедрила вирус Югославизма, который впоследствии окажется фатальным …для сербского народа».
Убеждён, что «Сербство вне Православия» - это и есть один из штаммов этого вируса.
Странно, что сами сербы не всегда это ясно понимают. Впрочем, кое-что, пожалуй, вблизи и не разглядеть. Виднее на расстоянии.
Вторая часть
После кончины Бенджамина Каллаи
После кончины Бенджамина Каллаи (1903) опытным политикам Австро-Венгрии стало ясно, что методы решения Сербского вопроса необходимо менять. Стефан Буриан, новый министр общего министерства финансов, видел, что политика Каллаи не только не сломила сопротивление сербского народа, но, напротив, укрепила его в этой борьбе. Ибо борьба стимулировала процессы грамотной самоорганизации, борьба научила сербов использовать правовой инструментарий. Поэтому он попытался решить компромиссом то, что ранее не получалось решать грубой силой.
В конце 1903 года митрополиты и представители автономистского движения приняли проект Статута церковно-школьной автономии и направили властям в Вену протокол этого совещания.
«В конце концов, император Франц Иосиф 31 июля 1905 года провозгласил в форме закона – «Положения о церковно-просветительном управлении сербских православных епархий (митрополий) в Боснии и Герцеговине». В переходных постановлениях констатируется, что Положение было принято всеми митрополитами, народными и священническими представителями в Боснии и Герцеговине, одобрено и благословлено Константинопольским патриархом и Священным Синодом, и утверждено австрийским императором, согласно которому православный народ Боснии и Герцеговины «в рамках земельных законов и без ущерба надзорному праву государства, сможет самостоятельно устраивать свои церковные и школьные дела и управлять ими».
Этим Положением завершилась девятилетняя борьба за церковно-школьную автономию, которая была легальным, организованным и массовым сопротивлением сербского народа в Боснии и Герцеговине против австро-венгерского режима», отмечает Йован Душанич.
Милорад Экмечич («История сербского народа») считает, что «автономное движение с 1896 по 1905 год имело огромное историческое значение для истории сербского народа в Боснии и Герцеговине. В нём было осуществлено историческое перенесение народных целей с неорганизованного бунта крестьянства и заговоров малого числа неизвестных заговорщиков на организованное, легальное и современное движение общественности в городах. В этом движении сербская общественность впервые в истории Боснии и Герцеговины выступила сама, как организованный класс, с желанием стать знаменем всего народа... Важнейшим достижением автономной борьбы было решение перейти к созданию широкого национального объединения. Уже в 1903 году было принято решение о выпуске сербской политической газеты, основании акционерной типографии и укреплении сети национальных банков и объединений».
Дабы осуществлять грамотную координацию действий было решено, что отныне ни в одном месте нельзя основывать ни одно объединение без согласования с лидерами автономистского движения. Кроме того, важным делом стал выбор «вывесок». С одной стороны основываемые представителями сербского движения коммерческие и культурные учреждения должны были недвусмысленно позиционироваться в качестве «Сербских», но с другой стороны, названия подбирались с таким расчётом, чтобы можно было привлекать симпатизирующих сербам боснийских мусульман. Тогда ещё были упования на то, что удастся заключить союз с мусульманской оппозицией.
Результатом борьбы за церковно-школьную автономию стала политизация сербского населения. Но развитие политического сознания привело к тому, что большинство сербского народа восприняло непримиримый по отношению к Австрии настрой, а нормой поведения стала та или иная форма сопротивления.
Смена поколений подвижников национального дела
Соответственно, в это время происходит и постепенная смена поколений в политическом руководстве сербского народа. На смену подвижникам, действовавшим в правовом поле Австро-Венгрии, (а Габсбургская монархия давала возможность отстаивания национальных и религиозных свобод посредством демократических инструментов), – пришло поколение революционеров.
Напомним, поколение, условно говоря, конституционных национал-демократов в своё время пришло на смену повстанческому поколению.
А ведь повстанческое поколение десятилетиями вело вооруженную борьбу против турецкой власти, от которой в конце освободилось, но было фактически отстранено от общественно-политической жизни решением Берлинского конгресса. Сменившее их мелкобуржуазное поколение завоевало церковно-школьную автономию сербского народа, о чём подробно излагается в книге г-на Душанича. Однако, поколение сербских конституционных национал-демократов не вполне достигло тех целей, за которые шла столь кропотливая и долгая борьба. (Для удобства и краткости назовём – вслед за Йованом Душаничем – представителей конституционного национал-демократического движения «гражданским»).
ХХ век ознаменовался повсеместной радикализацией политической жизни народов Европы, в т.ч. и народов Австро-Венгрии. Приходит новая смена, и во главе национальной борьбы за свободу и объединение встает поколение сербской интеллигенции, решительное и готовое расширить узкое пространство борьбы за церковно-школьную автономию на всю общественно-политическую и экономическую жизнь.
Революционное поколение
Революционное поколение обычно отождествляют с членами организации «Молодая Босния», которые совершили покушение на австро-венгерского наследного принца Франца Фердинанда в Сараево. Однако, помимо членов Молодой Боснии, к революционному поколению принадлежали и члены других групп, среди которых выделяются собравшиеся вокруг газет «Отаџбина» («Отчизна») и «Народ».
Первоначально многие представители революционного поколения были младшими соратниками сербских народных вождей «гражданского поколения». В ту пору они также принимали легальные формы ненасильственной борьбы посредством просвещения, культурной и политической активности, ожидая, что с помощью морального и интеллектуального развития борьба приведёт к освобождению и объединению. Но молодым радикалам всегда и везде хочется одного и того же.
Всё и сразу!
«Речь шла, пишет Душанич, о молодёжи гимназистского возраста. В Боснии и Герцеговине нет университетов, но есть большие гимназии, которые как кариатиды, поддерживали как существующую культуру, так и ту, которая на подходе. В этой молодёжной среде царит атмосфера действия: нужно отказаться от слов и выхватить саблю».
Немудрено, что люди революционного поколения перешли от легальных методов борьбы к тому, что называется революцией. Или террором. В зависимости от того – с какой стороны смотреть на этот радикализм.
«Сразу после посещения императором Францем Иосифом Боснии и Герцеговины Богдан Жераич (1886-1910) в день открытия Сабора 15-го июня 1910 г. в Сараево застрелил губернатора Боснии и Герцеговины Мариана Варешанина. Он произвёл пять выстрелов и судил себя шестым. Покушение не удалось, но Богдан стал образцом для подражания для молодого поколения того времени, а его могила стала местом паломничества. Этому способствовала брошюра «Смрт једног хероја» («Смерть одного героя»), написанная о нём идеологом Молодой Боснии Владимиром Гачиновичем.
В ней, среди прочего, говорится: «Несмотря на свое порабощение, сербский народ проявляет признаки жизни. Его выражают молодые сербы, которые вызывают духовную революцию. Есть много таких молодых людей, которые жертвуют своей жизнью ради общего дела. Они проповедуют о революции новых изменившихся идей, создаётся новая светлая этика, этика смерти за идею, за свободу. За эту светлую идею на улицы Сараево пролилась кровь Богдана Жераича».
Многие члены Молодой Боснии приняли в качестве идеи этику смерти», подчёркивает Душанич.
«Молодая Босния»
«Молодая Босния» была сетью автономных молодёжных кружков без строгой иерархии.
«Хотя в большинстве её составляли сербы, там были также мусульмане, такие как Мухаммад Мехмедбашич (участник покушения на Франца Фердинанда), Джулага Буковац, Ибро Фазлинович, а также католики – Иво Андрич (позже лауреат Нобелевской премии по литературе был тогда председателем «Сербско-хорватской прогрессивной организации», первой югославской революционной студенческой организации в Сараево), Иван-Иво Краньчевич, Бранко Зебец», отмечает Душанич.
Члены разнообразных революционных кружков придерживались совершенно разных идеологических взглядов, их объединяло лишь одно – неприятие австро-венгерской власти.
Большинство молодёжи выступало за освобождение Боснии и Герцеговины и присоединение к Сербии.
Были также сторонники югославянской идеи. И в качестве примера Йован Душанич приводит как раз Гавриила Принципа, объявившего себя югославским национальным революционером.
Были и те, кто выступал за создание Европейской федерации, Соединенных Штатов Европы. Пример – Димитрий Митринович (1887-1953), национальный революционер и писатель, изучал философию, психологию и логику в Белграде, Загребе, Вене, Мюнхене и Тюбингене. Являлся автором революционной программы под названием «Народное объединение», а также был инициатором и основателем нескольких групп и кружков по всей Европе. (Скерлич считал Митриновича «одним из главных идеологов и лучших писателей нашего молодого поколения»).
К сожалению, как показывает практика общения с представителями нашего братского народа, очень трудно объяснить им то, что нам видится на расстоянии. Конечно, рядовые революционеры «Молодой Боснии» были искренними сербскими родолюбами, с этим мы не спорим. Но в целом, эти молодые самоотверженные герои были своего рода «пушечным мясом» тех сил, которые можно назвать масонерией.
Существует обширная литература о «Молодой Боснии». Название возникло в 1907 году по образу старшей на четыре года «Молодой Хорватии» и «Молодой Далмации». Помимо молодёжи православной веры, попадаются молодые интеллектуалы-католики и мусульмане. Здесь гнездились птенцы, создавшие в будущем югославскую культуру. Ярчайший пример – уже упоминавшийся выше Иво Андрич.
Разрушить «весь мир насилья» ради того, чтобы на его руинах построить «Европейскую конфедерацию», в крайнем случае – «Югославскую федерацию». Вот за это молодые сербы из Боснии и Герцеговины и шли на верную смерть.
Сараевское убийство
То, что убийство эрц-герцога и его беременной супруги было вовсе не причиной общеевропейской бойни, но лишь удобным поводом, мы не станем повторять. Полагаем, это и так понятно. Не убили бы наследника на Видовдан, придумали бы какой-нибудь иной громкий теракт. Задача-то была спровоцировать войну, и война была спровоцирована.
Когда я в доверительной беседе с грамотными сербами высказываю своё критическое отношение к «Молодой Боснии» в целом и к акту убийства супруги эрц-герцога, совершённого Гавриилом Принципом, то наиболее приемлемый ответ мне довелось услышать от Ранко Гойковича, известного деятеля на ниве Сербско-Русской народной дипломатии. Ранко отметил, что Гавриил был своего рода «запасным» участником покушения, и по идее, не он должен был стрелять, поэтому он и повёл себя непрофессионально, убив герцогиню Софию Гогенберг. Т.е. не было никакого садизма, никакого зверского желания стрелять в беременную женщину, – как это всё преподносится в немецкоязычной, а теперь и в русскоязычной прессе – просто она стала несчастной жертвой трагических обстоятельств. Та вторая пуля предназначалась генералу Оскару Почореку, губернатору Боснии и Герцеговины, но случайно попала в Софию.
«Все покушавшиеся, кроме Мухаммада Мехмедбашича, были арестованы и преданы суду. Суд по делу Видовданского покушения проходил в Сараево с 12 по 23 октября 1914 года, и окончательные приговоры были вынесены 28 октября 1914 г. В процессе «Принцип и товарищи» были осуждены как непосредственные участники покушения, так и другие члены и соратники из Молодой Боснии, а также те, кто им каким-либо образом помогал», отмечает Душанич.
«…Из непосредственных участников покушения в Сараево только Мухаммед Мехмедбашич (1886-1943) сумел бежать и пережить войну. У известных историков (Владимир Дедиер, Кристифор Кларк, Тим Бучар) есть серьёзно обоснованные подозрения, что австро-венгерским властям было удобно не арестовывать его. Без него (как мусульманина) им было бы легче составлять обвинительные заключения в направлении доказательства «сербского заговора», создания более чёткой картины «великосербского заговора» и подготовки к политическому и военному перевороту в Сербии. По тем же причинам тогдашняя пресса изменила имя Ивана-Иво Краньчевича на «Милана» Краньчевича, чтобы скрыть его хорватское происхождение».
Антисербские погромы
Убийство было совершено в воскресенье, 28.06.1914. в 11 часов, а уже всего через несколько часов после этого в Сараево проходят крупные антисербские демонстрации, которые вскоре распространились по Боснии и Герцеговины, а также по другим частям Австро-Венгрии. Во время этих демонстраций имущество православных сербов было разграблено и уничтожено, началось линчевание.
И если мы говорим о том, что цареубийство было не причиной катастрофы традиционного европейского уклада, но поводом к войны, актом, провоцирующим невероятное нагнетание духа непримиримости и агрессии, то ровно такой же провокацией, но направленной на славянское население, точнее, конечно же, на общественное мнение Российской Империи, стали антисербские погромы, спровоцированные силами, заинтересованными в том, чтобы пожар общеевропейской войны гарантированно охватил население христианских империй.
И если в местах совместного проживания чехов и немцев битьём стёкол помещений, принадлежавших славянским организациям, руководили представители собственно германского племени, то в Сараево и в целом в районах совместного проживания югославян различных вероисповеданий погромы учиняли вовсе не привезённые сюда немцы или мадьяры, но те самые южные славяне, о которых так любили говаривать как о «милых братьях, какой бы веры они ни были». Причём, как указывалось выше, среди революционеров «младобоснийцев» было немало именно югославски, а вовсе не «великосербски» ориентированных молодых борцов с режимом Габсбургов.
Йован Душанич подробно описывает размах антисербских погромов.
«Только в Сараево было разрушено около тысячи сербских домов и мастерских.
…Первые массовые аресты сербов начались сразу после покушения, совершённого Принципом, поэтому в течение следующих 48 часов было арестовано около 200 наиболее видных сербов из Сараево, а также множество крестьян из окрестностей Сараево.
…Спустя несколько часов после покушения, Городское начальство опубликовало в внеочередном издании официального Сарајевског листа Прокламацию, которая была массово разпространена по городу, что, по сути, было призывом нападать на сербов и всё сербское. Прокламация призывает жителей Сараево «истребить этих и подобных им людей из своей среды» и «согласованно» работать над тем, чтобы «очистить население Сараево».
…После полудня на Видовдан началась первая демонстрация, которая была лишь прелюдией к настоящему погрому, последовавшему на следующий день. С портретами императора в руках, распевая гимн и патриотические песни, толпа вопила: «Долой сербов! Пусть проваливают вон из страны, они нам не нужны!» Затем они отправились в отель «Европа», самый большой, самый роскошный, первый и самый современный отель Сараево, принадлежащий самому богатому и уважаемому сербу Глигорию Ефтановичу. Это было началом нападений, которые продолжались на следующий день, пока отель не был полностью разрушен.
Затем толпа ворвалась в жилище Глигория и полностью разорила его. Как пишут загребские «Новости» «предметы домашнего обихода, кровати, постельное белье, картины, подушки вылетали из окон на улицу, за этим окна, подоконники, двери и вообще всё, что можно было выломать, а внизу собравшиеся рвали всё на куски. Вся дорогая мебель, вся обстановка были разнесены в щепки».
Десять дней спустя в той же газете было отмечено, что «величайшее смятение вызывает уничтожение и осквернение одежды усопших предков, <традиционно хранившейся в память о них>. Эти столь священные для сербов реликвии были разорваны и опплёваны. На одной 300-летней иконе святому образу выкололи глаза».
Обо всём этом писали. И не в «подмётных записках», а в газетах.
Немудрено, что общественное мнение не только Сербии, но и России было наэлектризовано до такой степени, что реакция на ультиматум Австро-Венгрии была вполне предсказуема.
Провокация удалась.
«Изменнические процессы»
Большой резонанс (наряду с судом над непосредственными совершителями покушения в Сараево) получили т.н. «Изменнические процессы» (Велеиздајнички процеси).
На упомянутом процессе, который длился с 3 ноября 1915 года по 22 апреля 1916 года, всего было обвинено 156 православных сербов. Состав обвиняемых был очень разнообразен: среди них были простые крестьяне, ремесленники, торговцы, учителя, священники, адвокаты и депутаты Сабора. Первым в списке обвиняемых был Василий Грдич, председатель Сербского культурно-просветительного общества «Просвета». Таким составом обвиняемых австро-венгерские власти хотели показать, что «сербское национальное самосознание» и «дух измены» присутствуют во всех слоях сербского общества.
Были проведены процессы в Баня-Луке (март 1915), Требинье (май 1915), Сараево (май 1915), Травнике (июнь 1915), Бихаче (сентябрь 1915).
Крупнейшим и важнейшим был Банялукский изменнический процесс. Историк Боривой Милошевич отметил что австро-венгерские власти «поторопились задать окончательный удар всем сербским национальным организациям в стране и их представителям. Первыми под удар попали гимназисты, симпатизировавшие «Молодой Боснии». Следом за этим – удары по старшему поколению сербских интеллектуалов, среди которых нападение на семью Кашикович принёс один из самых жестоких приговоров, объявленных на протяжении войны – мать была обязана присутствовать на повешении своего сына».
«Изменнические» судебные процессы велись, как подчёркивает историк Боривое Милошевич, «с целью осудить все политические, культурные, просветительные и религиозные организации, на которых держалось сербское национальное движение. Непосредственной целью этих судебных разбирательств было связать ответственность за развязывание войны с сербскими национальными организациями в Боснии и Герцеговине, которые якобы в сговоре с правительством в Белграде готовили насильственное отторжение провинций от состава Монархии. Поэтому и сами обвинительные акты были сформулированы так, чтобы доказать, что именно Королевство Сербия ответственно за развязывание войны».
Впрочем, эти судилища проходили уже во время Мировой Войны, и жертвами их стали не только полторы сотни сербов, обвинённых в измене, но многие тысячи ни в чём не повинных людей, брошенных в концентрационные лагеря.
Наши современники ежедневно слышат о Дахау, об Аушвице (Освенциме) и других местах организованного истребления людей гитлеровскими нацистами. Но многие ли слышали о том, что вторыми – после британцев, разгромивших буров, – кто использовал этот новоизобретённый конвейер смерти, стали власти монархии Габсбургов…
Вопрос риторический.
И если о концентрационных лагерях Терезин и Талергоф русский читатель хоть что-то слышал – благодаря публикациям Кирилла Фролова и Кирилла Шевченко, – то о местах массового истребления сербов не слыхал практически никто.
Концентрационные лагеря Австро-Венгрии
Согласно доступной специальной и энциклопедической литературе Йован Душанич приводит данные о количестве пострадавших сербов в нескольких наиболее известных лагерях.
Добой (Босния и Герцеговина) около 10.000 пострадавших;
Нежидер (Nezsider, сейчас в Австрии) около 10.000 пострадавших;
Маутхаузен (Mauthausen, Австрия) около 8.500 пострадавших;
Јиндриховице (Jindřichovice, Чехия) около 8.500 пострадавших;
Болдогашоњ (Boldogasszonyfa, Венгрия) около 7.000 пострадавших;
Нађмеђер (Nagymegyer, Словакия) около 6.000 пострадавших;
Шопроњек (Sopronyek, Венгрия) около 6.000 пострадавших;
Арад (Arad, Румыния) око 4.500 пострадавших.
Наряду с Добоем на територии Боснии и Герцеговине были и концентрационные лагеря в Вишеграде, Броде и Жегаре (около Бихача).
О лагере Арад историк Владимир Чорович опубликовал „Чёрную книгу“, в которой пишет об условиях существования там: «казематы состояли из двух рядов подземных галерей, разделённых коридорами. (При этом часть галерей была отгорожена от коридоров). В первую часть галерей свет проникал через высоко расположенные окна крепости, а в коридоры – через галереи; во второй части вообще не было света, поэтому эти замурованные стеной галереи по праву называются туннелями.
Все эти помещения были переполнены, даже коридоры, земля была постоянно сырой от влаги и плесени. Стиснутые эти люди задыхались без воздуха и пространства и страдали от всего, начиная от несносной жары и всевозможных испарений до тяжелейших физических болей. Из-за тесноты нужно было спать по обе стороны туннеля, и, поскольку он был тесным, никто не мог растянуться, не беспокоя того, кто лежал перед ним. Нечистота в таком пространстве и скученности была ужасна, так что насекомые просто шастали повсюду и вносили свою долю, не облегчающую страдания заключённых. Кроме того, поскольку они были заперты на ночь и полностью предоставлены самим себе, люди в том же пространстве должны были испражняться и, таким образом, усиливать смрад этого воздуха».
Питание в лагере тоже было ужасным.
«Люди с самого начала получали паёк только один раз в день. О том, какой была еда, можно судить, если знать, что мясо разделывалось мясником при посредстве лопаты и это продолжалось вплоть до прибытия первой инспекционной комиссии. Мясо состояло из голов, кишок, печени, гортани, неочищенных хвостов и овечьих курдюков. Изголодавшиеся люди часто выискивали объедки на помойке, поскольку еды было абсолютно недостаточно, чтобы поддерживать истощённый организм... И при таком питании и условиях существования им ещё приходилось выполнять самую тяжёлую работу, хотя учреждение заложников и интернированных никоим образом не предполагает это. Им пришлось так, например, таскать песок из Мароша, в шести километрах, чтобы засыпать улицы, и без отдыха, и в самые большие праздники, и в самое Рождество».
Из-за таких условий и размещения «вскоре появилась сначала сердечная боль, затем «рожа», а затем брюшной тиф и сыпной, tuimelitis ternbilis, как называли его сами заключенные. Люди начинали умирать сначала в день по двое-трое, а затем массово, пока однажды число скончавшихся не достигло сорока восьми человек в сутки! Часто во мраке всю ночь бок о бок вместе с живыми и здоровыми лежали заболевшие, а то и умершие. Тех, кого мучила лихорадка, заползали в солому, где они ослабевали, затем умирали забытыми и незамеченными, и только на третий-четвёртый день их можно было обнаружить по смраду. Затем мёртвых запихивали в повозки кучами и волокли на кладбище. В таких условиях, – в туннелях, где нельзя было и помыслить о том, чтобы отделить больных от здоровых, – болезнь распространялась ужасающе стремительно, и жертвы были невероятно большими».
Владимир Чорович также цитирует часть официального отчёта полковника военного суда Иосифа Чайки, который был в инспекции лагеря в Араде. «Когда я посетил лагерь, передо мной вывели 30-40 маленьких детей: это был остаток от более 400 детей, которые были доведены туда здоровыми, а затем сгинули. Ну, и этот остаток, как сказал сопровождавший меня врач, который указывал на их лицах признаки неминуемой смерти от туберкулеза, который был следствием отвратительного питания. Видел около 15 мальчиков в возрасте от 10 до 20 лет, у которых были ампутированы отмороженные конечности; у некоторых были отрезаны обе ноги до бедра, у других – до колена, а у некоторых – предплечье или вся рука. Эти мне молодые люди говорили, что все они приехали в лагерь здоровыми и их члены отмёрзли на каменном полу и в конюшнях».
Очень важно, что Йован Душанич напоминает, точнее, для многих читателей попросту открывает глаза на преступления австро-венгерского режима. Ведь об Австро-Венгрии подавляющее большинство образованных наших соотечественников судит чаще всего по опереттам Имре Кальмана да по сатирической книге анекдотов о солдате Швейке Ярослава Гашека. Другие, чуть более осведомлённые, напротив, полагают, что в империи Габсбургов была грамотно организована работа с национальным вопросом. Пусть и вполне в духе Макиавелли, но, тем не менее… Относительная стабильность хотя и достигалась посредством воплощения в жизнь принципа «разделяй и властвуй», но ведь принцип этот осуществлялся вполне конституционными правовыми методами. И те же самые сербы Боснии и Герцеговины вполне легально добивались впечатляющих результатов на поприще борьбы за церковно-образовательную автономию.
Однако история Австро-Венгрии, увы, не сводится к опереттам и анекдотам. И не сводится к пространству маневра в правовом поле.
История Австро-Венгрии – это и концентрационные лагеря, истреблявшие сербов и русинов. И об этом всякому честному человеку никогда не стоит забывать.
