«Место лобно рай бысть»

Как радостно крестом обозначать

Жилище верных, боголюбцев рать,

Церковный купол, сёстер милосердья,

Места, где убиенным воскресать.

Как радостно крестом оберегать

Отечества больного перекрёстки.

Иеромонах Аверкий (Белов)

Немало удивительных историй заступничества святых в минуты смертельной опасности и отчаяния мне приходилось слышать на фронте, но почему-то особенно запомнилась история, рассказанная отцом Захарией в Сватово в мартовские дни 2023 года

«Пришел в нашу церковь молодой солдатик, – рассказывал батюшка, – и спросил, где находится икона св. Николая Чудотворца. Я подвел его к иконе. Солдат поставил Николушке свечу, слёзы были в его глазах, когда он молча стоял перед образом. Я дождался его на выходе из храма и спросил, не случилось ли чего, и не нужна ли моя помощь. Военный рассказал, как они рыли окопы на позициях, когда начался артобстрел. Взрыв с одной стороны, и ребята попадали, кто 300, кто 200... Затем взрыв с другой стороны, и также всех раскидало по сторонам. И вот, говорит, разрыв возле меня, я падаю раненый... Лежу и вижу, как священник в облачении ходит по полю, как бы не обращая внимания на разрывы, подходит к лежащим ребятам, обмакивая кисточку в стаканчик рисует у них крестики на лбу... Подходит и ко мне, смотрит в лицо и говорит: живи, всё будет хорошо. На моём лбу ничего рисовать не стал и пошёл дальше... Я потерял сознание, очнулся уже в госпитале. Лечиться отправили в Москву. Пошёл на поправку. Приехала ко мне в госпиталь мама и говорит: пойдём, сыночек, сходим в церковь поблагодарим Бога, что ты жив остался. Вот в церкви-то, на иконе я и увидел того священника. Такой была вторая встреча этого паренька с Николой угодником. После выздоровления он вернулся в свою часть под Сватово, и при первой же возможности пришёл в церковь, чтобы поблагодарить святителя Николая...».

Я спросил у о. Захарии, где произошла эта поразительная встреча. Оказалось, что случилось это в районе Сватово под Куземовкой, где в сентябре 2022 года шли тяжелые бои. Там при нашем печальной памяти осеннем отступлении от Изюма и Красного Лимана ценой больших усилий и потерь удалось стабилизировать фронт. С тех пор Куземовка находилась в «серой зоне», не раз переходила из рук в руки, и от этого некогда большого села остались одни руины. Через некоторое время знакомые танкисты 1-й танковой армии передали нам три больших иконы из разрушенной Никольской церкви в Куземовке. Так в нашем приходе, в храме Антония Сийского в пос. Шальском на Онежском озере в Карелии появилась бесценная реликвия с объятого войною Донбасса.

Прошел год. Меня не покидало желание узнать хотя бы что-то о Никольском храме в Куземовке и судьбе его настоятеля. И Господь даровал мне удивительную встречу. В один из февральских дней 2024 г. мы долго кружили по непросохшим после сырой и дождливой зимы сельским проселкам в желании найти небольшую обитель, затерявшуюся среди необъятной шири луганской степи. Мы ехали с фронтовым батюшкой отцом Ростиславом от Лисичанска в сторону Стаханова, только что отслужив обедню в Белогорской женской обители. В нашем доверху забитом гуманитаркой микроавтобусе лежал груз, которым нас щедро наделила матушка Екатерина. И вот мы добрались до места и остановились у ограды каменного собора на окраине совсем небольшого села. Мы постучались в дом причта, и нам навстречу вышел пожилой насельник. Мы познакомились. Узнав, что я военный священник и не раз бывал в Сватово, отец Евлогий (имя изменено – о.О.Ч.) сказал, что и сам он из тех мест, а до войны служил настоятелем Никольского храма – того самого храма в Куземовке, откуда ко мне пришли иконы. Я не мог удержаться от радости и сообщил отцу Евлогию, что иконы Спасителя и апостолов находятся у нас, в Карелии, и мы трепетно храним святыни. Услышав это, батюшка опустился на колени, он искал, как меня отблагодарить. Слезы неизбывной печали текли по его щекам. Я и сам был взволнован этой встречей до крайности.

Мы прошли в трапезную, и пока пили чай, отец Евлогий рассказывал нам свою историю. Было видно, как трудны эти воспоминания для батюшки, его рассказ временами прерывался тяжелым раздумьем. Мы не решались прерывать рассказчика своими расспросами и молча слушали эту горькую повесть.

«Село наше слободское – начал свой рассказ батюшка, – в прошлом казачья вольница. В документах значится, что основано оно было в 1688 г. казаком Кузьмой в те времена, когда русские отвоевывали у орды Дикое Поле, лежавшее к югу от Белгорода и Воронежа. Куземовка тогда была казачьей станицей, здесь располагался курень реестровых казаков, ходивших с царскими стрельцами на турок и крымского хана. Люди здесь были вольные, никогда под панами и помещиками не ходили. В 1835 г. построили в Куземовке большой и красивый храм, освятили его в честь почитаемого в здешних краях святого Митрофана Воронежского. Жили дружно и зажиточно. Но пришли иные времена. При безбожных Советах церковь разорили, иконостас, как водится, порушили, купола посбивали. Храм был деревянный, и когда его ободрали, стал он как барак. А в 1926 году устроили наши безбожники всем чертям на радость и посмеяние в бывшем храме сельский клуб. Тогда, сказывают, Сама Пречистая Матерь Божия вышла из алтаря порушенного храма вразумить наших селян. Устрашились люди видения, трепетали они, взирая своими бесстыжими глазами на Пречистую, но так и не вразумились. Один безбожник даже стал стрелять в Нее из нагана, тогда Она и ушла, исчезла. Не стал долготерпеливый Господь больше терпеть мерзости на святом месте, и Божьим попущением в 1970 году выгорел наш храм дотла. Но ангел Божий стоять там остался до самого дня Страшного суда, и мы, когда в 90-е стали вновь налаживать в Куземовке церковную жизнь, поставили на том святом месте большой поклонный крест.

Новый наш храм мы заложили в другом месте, построили его в камне и позолоте, освятили в честь Николы-угодника, и всю округу нашу, все перекрестки и распутья поклонными крестами обложили. Так хорошенько от бесов оградиться желали. Не ведали мы тогда, откуда эти бесы-то нагрянут, и что кресты их наши не остановят. Мы и в крестные ходы с нашим чудотворным образом Спаса Нерукотворного часто ходили. И в Лавре на Святых Горах бывали. Люди к нам на праздники приезжали из Купянска, Сватова, даже из Харькова бывали. Жили мы тогда со Христом в нашей Куземовке и радовались. Будто в раю жили. И вспоминается теперь это наше жительство словно сон несбыточный, и самому не верится… Все войной порушено. Ровное место теперь там, в раю-то нашем, «серая зона». Не осталось там ни единой живой души, кто успел убежать, кого не спрашивая вывезли, а кто и под завалами без отпевания лежать остался…».

- Знаю, батюшка, что святитель Николай там ходит, солдатиков наших благословляет, и кого-то сам в Царство Божие провожает, – и я пересказал отцу Евлогию историю, слышанную мною от отца Захарии в Сватово. Батюшка выслушал мой рассказ, нимало не удивившись, и только заметил:

- Он, блаженный, теперь без дома остался. Никольский храм наш на моих глазах украинцы прямой наводкой из танка расстреляли. Вот Никола-угодничек и ходит теперь, не зная где ему главу приклонить, покойничков святым миром помазывает, а живых от смерти уводит. Мы Николушку-то нашего очень там почитали, и по четвергам акафист в храме завсегда служили, вот он и остался там ради нас убогих, и теперь солдатикам нашим помогает. Отрадно это.

- Со своими друзьями танкистами я побывал в Куземовке, и знаю, что село ваше не раз переходило из рук в руки, а за соседнюю Новоселовку второй уж год идут тяжелые бои. Там если с одного конца села стать, то виден будет и другой конец, потому как по улицам ни единой хаты не уцелело. Расскажите, батюшка, как в эту райскую вашу жизнь ворвалась война. Как это было?

И отец Евлогий продолжил: «Село у нас было большое и зажиточное, все люди были заняты, кто в поле, кто на ферме, кто на току. Мы были ни за Россию, ни за Украину, но единодушно против Бандеры и всех этих киевских «нациков». Мы один народ и одна у нас земля. Недобрые люди нарушили единство, порвали нашу единую державу на части и потянули «незалежную» в Европу. А нам туда точно было не надо. Когда в 2014 г. на Востоке Украины занялась Русская Весна, через нашу станцию погнали эшелоны с бронетехникой на Донбасс. Хорошо помню как 18 марта 2014 г. люди наши вышли и легли на рельсы, чтобы не пустить на Донбасс войну. Так без единого выстрела нашими селянами была остановлена 1-я Бронетанковая группа 93-й Особой мотострелковой бригады ВСУ. Эшелоны стали, но тут же понаехали «нацики» и откуда-то взялся спецназ. Наши мирные протесты разогнали, многих тогда увезли в Старобельск, закрыли в СБУ, избивали наших селян и мучили, и кого-то так дома и не дождались. Так наше село прославилось на заре Русской весны.

При начале СВО Куземовку, как и весь Сватовский район, ополчение ЛНР и армия России заняли в самом начале марта 2022 года без боя и кровопролития. Долгое время власти не было вообще никакой. И вот только к осени мы стали чувствовать себя в России, как в начале сентября начался контрнаступ ВСУ и Харьковская «перегруппировка», будь она неладна. Отступающие Российские части скоро заняли наше село и все окружающие лесопосадки, стали спешно готовиться к обороне. Первым делом военные у самого нашего храма поставили антенну связи, потом попросились в подвале храма пересидеть. Не успел я что-то ответить, как вижу, что весь подвал уже битком наполнился бойцами. Так жалко их стало. Сидят и лежат наши хлопцы прямо на бетонном полу вповалку, сидят молча в полном снаряжении, почти не разговаривают, измученные, растерянные.

И вот укры уже под Берестовым, начался артиллерийский обстрел, земля ходуном ходит, соседние дома взлетают на воздух, как в кинофильме. Тогда подходят ко мне двое парней Бирюлевские, из Москвы, и говорят: «Нам страшно, отец». Я им в ответ: «Мне тоже страшно, хлопцы, ой как страшно! Пойдем, хлопчики, вместе ко Христу, Он нас не оставит в беде». Поднялись мы в храм, стоим, молимся. Я зашел в алтарь приготовить запасные дары к причастию. Выхожу Царскими вратами с чашей. Мрак, пять утра было, две лампадки в храме только теплятся, не сразу и разглядел, что парни-то на коленях стоят и оба в слезах, плачут. Тут и меня проняло, говорю им: «Ну что же вы, хлопчики, вставайте». Они на коленях как были, так и остались. Что было мне делать, и сам я опустился на коленки, причастил этих мальчиков перед смертью. Дал каждому по иконочке, обнял, благословил…

Тогда всё как в бреду было. Сейчас даже имена этих мальчиков не вспомню. Помню только, как потом начали кидать мины по посадкам, а там полным-полно народа. Бегут хлопцы с воплями из одной посадки в другую, а потом и туда прилетает. Вспоминается всё как в дурном сне. Мечутся наши хлопцы как зайцы по полю, и падают под разрывами без счета. Бегут с криками в село, а те знай только накидывают. Уже и по селу летит, да разве в наших-то хатах от мин схоронишься.

У меня в то время прибилось к храму 6 человек беженцев из Купянска. У одной из тех несчастных женщин муж остался там, в городе. Она плакала, убивалась по мужу, как по покойнику. Рассказывала, что укры были только на подходе, а негры уже бегали вовсю по городу толпами. Обколотые, сущие волкодавы, насиловали и убивали, кого только видели. «Мы второпях прочитали молебен Богородице, – рассказывала она, – и поехали с мужем, чтобы забрать еще одного близкого нам человека. Его мы чудом вывезли, а документы забыли. Муж вернулся, да так и не смог уже выбраться. Когда выезжали из Купянска, в Песчаном у переезда стоял танк, и расстреливал машины с беженцами. Мы чудом успели съехать в кювет, когда танк по нам выстрелил, а вот другим не повезло. Мы видели, как на обочине дороги догорали раскуроченные выстрелами остовы автомобилей…». И вот эти чудом спасшиеся люди оказались теперь на моих руках и на моей совести. И мне нужно было теперь думать не о себе, а том, как их спасти и вывести из этого ада.

Настало 27 сентября, праздник Воздвижения Креста Господня. В опустевшем храме я совершал службу и, читая Евангелие Страстей Господних, ощущал себя распинаемым со Христом. Впервые я на такой глубине проживал богослужение. Нужно было пережить весь ужас происходящего, чтобы ощутить себя на Голгофе. Было страшно, но Распятый Господь дал мне силы перенести это напряжение в ожидании неминуемой трагической развязки.

Отслужив, я вышел из храма и увидел, что село уже пустое, будто вымерло, и в посадках тоже нет никого. Я побежал в Новосветловку. Вижу там, как два хлопчика наших бегают со снайперками взад-вперед. Подбежал ко мне один из них, бурят по национальности, и говорит, что зовут его Лёша и просит покрестить, только очень быстро, по-скорому. Спрашиваю его: зачем хочешь креститься? И вот он говорит, что хочет, когда его убьют, быть со своими ребятами, а они все крещеные. Потряс меня, скажу вам, этот ответ. У нас ведь крещение принимают по обычаю, а тут такое исповедание, какое только перед лицом смерти бывает. Добыл я ковшик воды и, ни минуты не мешкая, окрестил хлопца прямо на улице пустого села.

Леша-бурят рассказал, что кинули их батальон в числе 235 человек северней нашей Куземовки, и там все они и остались лежать в посадках, а в село только и вышли они двое со снайперками. «Наших, – говорит он мне, – нет рядом, а укры стоят уже за селом, но не заходят пока. Я спрашиваю: «а вы, хлопцы, куда?» Он отвечает как-то растеряно: «Мы уходим на перегруппировку». Поглядел я с тоской и сожалением на этих обреченных ребят, и спрашиваю в растерянности: «А нам-то куда?» Они мне отвечают: «Уходите поскорее, если можете. Русских в живых не оставят. Уносите ноги отсюда». Я слышу всё это, а сам думаю о том, как бы спасти церковное имущество. Но много ли на себе унесешь. И всё же, главное – не имущество, а люди, на мне беженцы, и нет у них кроме меня надежды.

Захожу в последний раз в храм, успеваю прихватить какие-то документы, взять ковчег с мощами святых, и, главное, выношу чудотворный наш образ Спаса Нерукотворного. Только мы успеваем затолкаться в машину, а она битком, как на улицу с соседнего перекрестка выкатывает ВСУшный танк и прямой наводкой бьет в наш храм: один выстрел, другой, и все кончено. Это была месть за то, что я русских хлопцев, солдатиков приютил. Это наши заукраинцы, односельчане донесли, что, мол, поп, изменник родины, русских солдат в храме прятал. Немало у нас было таких «ждунов» – укробанда. На украинскую сторону они потом все ушли. Кто в Киеве, кто во Львове, а кто и в Польше сейчас проклятиями нас осыпает.

Выскочили мы из Куземовки. Чудом живы остались. Тормозим на КП в Сватово, а там встречают нас бойцы и говорят: вы проехали в одну сторону, обратно мы вас уже не пропустим. Земля у меня тогда из-под ног ушла, ведь надеялся я тут же вернуться, чтобы уцелевшие святыни подсобрать, и отец у меня на кладбище остался лежать, так и не зашел с ним проститься…

А Куземовка наша уже два года как в «серой зоне», и нет прохода туда. А когда фронт двинется, что там останется? Ровное место, выжженная войною земля… Вот только те иконочки, что у вас – это все, что от нашего храма и от всей нашей жизни осталось. Сохраните их, пусть они теперь у вас поработают».

Я спросил у отца Евлогия, почему он скрывается в этом «тайном» месте, а не получит новый приход на освобожденных территориях в своем же благочинии. «Я вынужден скрываться, чтобы не попасть под запрет архиерея, – отвечал мне батюшка, – временами выезжаю в Сватово окормлять своих духовных чад. Непростая у нас церковная обстановка. На мне теперь вина непростительная – я русских солдат принял и навлек тем беду на свой храм, и нет мне за то оправдания».

…Мы прощались с отцом Евлогием. Много света – истинного, Христова, тихого в этом человеке. На обратном пути вспоминались мне рассказы батюшки, я заново проживал их. И виделся мне рай о. Евлогия, его Куземовка, прежде огражденная от покушений дьявольских крестами по сторонам света. Но проник враг в этот рай. И стала прежде цветущая земля местом запустения, местом, где властвует зло, «серой зоной». Храм, расстрелянный на Крестовоздвиженье. Судьбы, распятые войной. И крест, высящийся над покинутым селом. Это своя, местная Голгофа – поклонный крест, поставленный на месте разрушенного большевиками храма, исторического центра, сердца Куземовки. Посреди опустошенной земли Крест Твой, Спа́се. Когда-то я видел своими глазами этот крест, сейчас же он виделся мне иначе: «место лобно рай бысть». Я смотрел на крест как на Древо Жизни, ведь так мыслится Крест Христов в нашей литургической традиции: «присносущное Древо, на нем же распялся Христос». «Древо процвело … истинныя Жизни: Крест бо водрузися и напоен быв кровию и водою от нетленнаго Твоего ребра».