1
Великий Инквизитор заходит к Ивану Карамазову, рассказывая то, что не может не потрясти… человека, предпочитающего Христа истине: хотя он и есть она…
…хлеще любого изощрённого постмодерна Достоевский наслаивает одна на одну массу реальностей, сбивая противоречащие друг другу речевые массивы, и, взъярённое, мчится всё – неистово, страстно, будто обычная жизнь – по боку.
Хотя всё базируется именно на ней, обычной, современной ему…
Великий Инквизитор может превратиться в чёрта, с которым придётся собеседовать всё тому же Ивану: сходить с ума, так с размахом…
Алёша – полюс кротости в человеке, тот, что подтверждает речение Тертуллиана: Душа человеческая по природе христианка.
Дмитрий – огонь и высверк, отец – мерзость сладострастия, помноженного на жестокость: есть особый вид жестокости: со сладострастием, испытываемым от оной, и его тоже исследует, лабиринтами проходя и проводя читающих Достоевский…
Каких только завихрений, отклонений, нюансов психики он не исследует: никаких томов психологии не надо: читайте Фёдора Михайловича.
…да, ещё Иван: область интеллекта; своеобразная Ойкумена мысли: напряжённой, вечно и горячо пульсирующей.
Карамазовы: как расчетверённый человек, и каждая ипостась изучается пристрастно; хотя главной является, конечно, та – Алёшина…
Бесы вырвутся из Пушкина, закружатся чёрной метелью, растеряют свои адские обличья, приобретя вполне привычные, человекоподобные…
(Много человекоподобного: разве Смердяков, душою смердящий – человек?.. а вот – человек, и ему сострадает всеобщий брат Достоевский)…
Провинциальная жуть наползает кривыми заборами и немыслимой, вдохновенно хлюпающей грязью; но и провинциальные картины, все эти Скотопригоньевски есть портреты душ; хоть и отвлекаясь на предметный мир, и ещё как отвлекаясь: сколь смачно выписан быт Алёны Ивановны! Достоевский создавал именно глобальные портреты душ: используя таинственность собственной манеры: так, в лучших портретах Рембрандта, к примеру, в одном лице будто свёрнута сумма состояний; но Достоевский не брезговал и методами Арчимбольдо: получались коллажи из самых разных материалов…
О! из чего только не состоят души! Книги, деньги, сострадание, интриги, хульные мысли, сладострастие, страхи, огни, мрак, змеи, альбатросы…
Выбери что-то одно – и человека не получится.
Цветовая гамма Достоевского – серо-чёрно-белая, но – она раскрывается в небесную золотую бездну тысячей дорог-огней, ибо всё, данное на такой высоте, какую предлагает глобальный русский классик – от света.
Да Достоевский всегда и выводит к нему: эксперимент Раскольникова не мог удастся, а поскольку сам Родион Романович кажется человеком необыкновенной чистоты, то и описанное воспринимается, как сон, наваждение…
Нечто удастся бесам: хотя Достоевский не верит в их окончательную победу.
И Мышкин… просто появился раньше времени: не созрело оно, чтоб принять духовного колосса, ведь торжествуют Тоцкие и Епанчины…
Всегда ли так будет?
Нашенское время словно подтверждает – всегда; да ещё укрупняет это «всегда»: судя по дневникам, Достоевский верил в реальность мирового финансового заговора, и наши дни, складывающиеся в периоды, выявляют наличие оного со всё большей и большей чёткостью.
Бесы гнездились не столько в возможностях революции, сколько в недрах гигантских денег: от которых мир трещит, превращая девяносто, если не больше, процентов людей в своеобразную пищу для сверхбогатых…
Эйнштейн утверждал, что Достоевский даёт ему больше, чем Гаусс: немудрено, ведь космические законы созданы для реальности, одним из важнейших существ которой (в обозримых нам пределах) является человек – с его вечной загадкой.
И много вариантов отгадок предложил тот, чьи книги стали маяками вечности.
2
Тенью идти за Раскольниковым, чья чистота исключает убийство: у него большое сердце, сострадающее всем, в меньшей степени себе…
Тенью идти, пытаясь понять, почему он не остался в поле словесного эксперимента, закрутив теорию свою, но – пошёл воплощать её…
Мерзкая старуха.
Много мерзкого вокруг: Достоевский без Бога теряет опору, и, даже если принять сторону большого взрыва, всё равно вопрос – кто руководил им остаётся открытым.
Достоевский – правда, что Карамазовы: это один, расчетверённый человек?
Один – религиозное тяготение, доходящее до экстаза молитвы, другой – интеллектуальный напор, третий – стихийность, четвёртый – огнь физиологии, сладострастья в первую очередь.
Не ответит классик, дремуче глядящий в протоплазму человеческого вещества, борода схимника течёт.
Лоб тяжёл – нечто сократическое.
Объёмы мысли тяжелы…
Великий инквизитор заходит к нему: острый, как шов, или рыбья кость, знающий, насколько всё в действительности поделено и упорядочено, насколько не требуется никаких мессий, и без них управление идёт своим ходом, и Достоевский, только начав работать с инквизитором, черпать из него для рассказа Ивана, вдруг видит, как тот, не Иван, конечно, оборачивается чёртом.
Этаким русским джентльменом: рассудочным и точным, играющим… отчасти…
Купчихой бы ему быть!
А что?
Вполне приятно…
Достоевский, невозможно представить физическую любовь ваших героев!
Морщится, тяжело собирая складки тяжёлого лба.
Она отвлекать будет. Отвлекать – от потока внутреннего, в котором так сложно выделить одни волокна, распрясть единство, так сложно…
Много униженного, плачущего, пьяного, от Макара Девушкина пошло.
Много униженных и оскорблённых.
Наташа, виртуозно исполняемая Настасьей Кински, идёт по снегу так, будто за ею – и крест, и крылья.
Что лучше, Достоевский?
Креста не бывает без попытки взлететь, равно – попытка сия не осуществится без креста.
Розы смыслов расцветают в перекрещение досок.
Как можно выбрать – с истиной, или со Христом, если он: истина?
Страсть, угадать и определить её, слишком велика, потому и допускаются парадоксы.
Раскольников поднимается по лестнице, ощупывая топор, останавливается, замирает, прислушиваясь, и…спускается назад.
Дом многооконно-равнодушно глядит на него, холоден и велик.
Дождь вечной тоски, захлестнувший сознание, требует осветления оного.
Либо я фантазирую, Достоевский, что вы всегда выводите к свету?
Какой уж тут свет – самоубийства, смерти, пропойцы, нищь, визжащая, как крыса с прищемленным хвостом.
Как всё это свести к свету, единое парение которого…
Заносит.
Всех заносит на поворотах, ибо русское, бьющее часто мимо цели, определяет систему взаимоотношений с реальностью.
А Достоевский молчит.
Рекут его тома, организованные не проще, чем квантовая теория.
.jpeg)
