Гудит «Сретенье» Бродского, гудит, заряженное необыкновенной энергией движения, будто слова, скатываясь за предел строки, умирают, но, возродившись смысловыми Фениксами, двигают строфу дальше необычайностью ритма:
Когда Она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
Таинственное мерцание первой строфы: и, осиянная, она входит в сознание всей далью бытия, перетолкованной современным поэтическим речением, и церковь – там храм был: огромен, кубический, с нищими, со всем невероятным декорумом веры и надежды – предстаёт словно в потустороннем измерение: с точки зрения которого – потустороннее: это наше.
Старец, не могущий умереть, пока не примет младенца, наконец явленного миру: храм, вдруг превращающийся в лес, словно расширяющийся в века невероятностью своей, кубичностью, бесконечностью воздуха и массивами жизни, какие должны быть изменены возрастанием младенца:
И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.
Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.
Необычность рифм Бродского: распластаться-старца: словно добывающего их, как драгоценную руду, и оттуда, где их вовсе нет.
Свет возникает возвышенным персонажем, тонкостью луча, и сила будто сконцентрирована в этой сакральной тонкости:
И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.
Старец, не могущий вступить в смертную тьму прежде, чем не явится младенец, повествует о грядущем его: ранах, плоти, пробитой ими, душе матери, пробитой ранами сына, поведав – двигается в смертную сторону, превращаясь в главного героя сплошного евангельского монолога, произносимого Бродским в вечность, которой так близки все персонажи храмовой мистерии.
Славословия Богу, которые начинает возносить старица, словно смешиваются с шумом жизни, бушующим за пределами храма, и снова – необыкновенное движение стихотворения завораживает: слова словно влекутся, согласно новым законам, открытым поэтом: не сформулированным – показанном в этом перле:
И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога
пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.
…старец оказывается в странном пространстве: новом, неведомом; старец, завершая собой стихотворное откровение Бродского, оказывается светильником, озаряющим тропу:
Он шел по пространству, лишенному тверди,
он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,
как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.
Тихо падают последние капли бурного стихотворения.
Бурного, словно врывающегося в далёкое историческое пространство, обновляющего его необыкновенностью излучаемого света, феноменально живое при том, плазмой тайны свершившегося и вечно свершающегося переполненное стихотворение…
