***
Молитесь за врагов своих в уста из уст!
На стену прикрепила три иконки.
Молюсь за ненавидящих, кто больно
мне сделал, проклинающих молюсь!
Мой рот большой, он как у лягушонка,
в нём слов полно – все солоны на вкус.
Молюсь, молюсь за тех, кто взненавидел,
кто позавидовал, войною кто пошёл.
Я всем врагам себя прощаю. Прочь обиды!
Да нелегко! Невыносимо снег тяжёл.
Он ледяною коркой ветви спутал.
Он просто был, как все, этой зимой.
Сегодня признаюсь, взирая купол
за всё, за всё в чём стыдно мне самой!
Я лживая. (А, кто не врал, скажите?)
Ну ладно бы своим, родным, чужим,
но я врала себе, своей орбите.
Саму себя хотя бы пощади!
Ох, сколько нагрешила…много. Тонны.
Теперь себя врагам простить хочу
через вот эти возле церкви вопли.
И вправду слёзы солоны!
Чуть-чуть.
Простите, вслед кричавшие, когда-то,
простите бабушки, детишки, старики.
Я виновата.
Да, я виновата,
что на врагов я злилась вопреки.
Что я сжимала грозно кулачки,
за убиенных не молилась за солдат я.
Я думала: «Зачем? Они ж враги!»
Но нынче, чем я более свечей
поставлю –
тонких, жёлтеньких, медовых,
тем лучше!
То ли ангел на плече
почудится и солнце мне удвоит.
РОДОСЛОВНАЯ
Они толпой стоят! О, мой крестьянский род!
Столпились мужики – калёны плечи!
Столпились бабоньки в цветастых юбках вешних,
у той, постарше, молоко в грудях течёт.
Они толпой стоят на фото старом близко,
так близко, что коснусь: в поту мой лоб.
Она – любимая!
Она – моя Отчизна!
Так вот какая ты – здесь, на крыльце
семейного, старинного альбома.
Твоё начало, словно грудь мне ломит
от чувств, что повторяются в конце!
Что повторяется во мне. И никогда,
вот никогда я не предам их – чистых,
неискушённых, никому не сделавших вреда.
Был дед моё воином.
Отец мой был танкистом.
На велике я так гоняла быстро
и верила, что будет так всегда!
Что дом – всегда.
Земля всегда.
И лес всегда.
Отец всегда. И мать всегда, и сёстры.
И никаких провальных девяностых.
И будет вечно наш завод – страна, руда!
Я не ждала, предчувствуя обманы,
ни перемен, переворотов, битв, изъянов.
А Русь вращается, гремя стволов руками,
глазами зыркая да наводясь армадой
да полем, что созрело васильками,
огнями, площадью, Арбатом.
На поезде, где пахнет огоньками,
духами женскими да мужними носками,
умов палатой.
И всем по вере. Всем по делу, телу, мере.
Что от крестьян – мордвы, бердюжца, мери
родится может, что произойти?
Я старше этих мест, кто старше – того тапки,
что от крестьян – прадеда и прабабки –
там кровь краснее голубой в горсти.
Не хрустнули бы только кости
от русской доброты, татарской злости,
мокшанской речи да с врагами сечи,
да от когтей медвежьих во плоти.
Не подходи.
Не вороши.
Не льсти.
Не думай о плохом. Живи, не скалься.
Пять «не» во мне живут святых в согласье.
И я горжусь крестьянами – сколь есть
в моём роду. В моём на площади магнитном списке.
Не подведу моих крестьян, пока я здесь,
пока мне каждый – значит живы! –
снится.
ЛЫБЕДЬ
Мир ещё не распят, не болит,
не страшна ни любовь, ни погибель,
не змеится в гортани санскрит,
в древний мир всходит русская Лыбедь.
По Днепру, в утлой рыбьей ладье,
в красном, ярком плывёт сарафане,
из овечьей накидки в кафтане.
Так плывут от себя и к себе…
Жребий брошен! Русь раньше взошла,
раньше Рюрика, финнов, карелов,
раньше недругов – несть им числа,
мимо гор, рек и водоразделов.
Раньше встала и раньше пошла,
горсть воды зачерпнула, поела
у дубового накрест стола,
бредя нежностью, что без предела.
Говорит: «Люди-птицы мои!»
Говорит «Люди-звери пушистые!»
Приласкать вас до каждой ступни,
полюбить и прижаться неистово!
И несмертна любовь никогда,
бредит Русью высокое слово.
Наша родина – Лыбедь-звезда,
мы – родня этой древнею кровью.
Лебединою, птичьей. В уста
наше прошлое хлещет сверх края,
оно вяжет как будто бы сталью
этим внутренним генным, хрустальным
так, как камень бы нас не связал!
ДЕКАБРИСТЫ
Всходило солнце за зелёными лесами,
всходило солнце медленней Сатурна.
Не возведён ещё был Медный всадник
на камне над опальным Петербургом.
Ещё все живы: Муравьёв-Апостол,
Рылеев, Пестель и Бестужев-Рюмин
и жив, стрелявший в спину Пётр Каховский,
Михайло Милорадович не умер.
Закончена война с Наполеоном.
И мир спокоен.
- Что же вы, поручик?
- Стреляли в генерала?
… С неба тучи
ещё не выпали на плечи декабристов.
Как будто мир застыл невинно, чисто,
надеясь на спасение и случай.
Но случаю не быть! Аристократы –
кровь голубая, кость дворянская! Расплата
ещё не совершилась, не свершаясь.
Нет Пушкина на площади Сената,
- А был ли заяц? Был ли заяц?
Михайловское, где до Петербурга
четыреста шестнадцать вёрст, как совесть.
И длится кропотливая цензура,
и длится незаконченная повесть.
Что может царь? Послать войска наутро.
Царь может всё!
Наказывать он в силах.
До вечера в Неве топили трупы,
им прорубь стала общею могилой.
Два графа, три барона, прочих восемь,
а также сын аптекаря, чиновник,
украинский крестьянин Выгодовский:
вот список тех, кто всё-таки виновны!
Но главное во всём этом рассказе
красавицы, невесты, жёны, сёстры,
отправились на каторгу по трассе
морозной, снежной, несмотря на «Роспись
Суда царёвого», теряя чин дворянский,
род княжеский и право привилегий
гвардейского морского экипажа,
меха, одежду, платья. И что важно
они теряли всё! Богатство, деньги.
Таких, как были жёны декабристов,
таких уже в миру не повторится!
Ещё что помню я, читая листья,
ещё что помню я, читая лица?
Мне кажется, что под стеной Сената
ещё все живы. Выкрикни:
- Не надо!
Скажи им, это, право, бесполезно.
Царь – это батюшка. Навеки царь вам – бездна!
Не слушайте масонов, Руссо Жака
и Байрона на площади квадратной.
…Не затевайте ни бунта, ни драки
супротив пули под мечом булатным.
