Квинт!
Гораций!
Флакк!
Три удара совершенства: даже на уровне звучания имени – а его удары необходимы: в сердца косности и пошлости, страхов и недоверия к жизни…
Или – три ступени, которыми можно подняться к метафизическому варианту небес, шлифуя своё сознание совершенными и крайне дисциплинированными созвучиями Горация…
Воздвиг я памятник вечнее меди прочной
И зданий царственных превыше пирамид;
Его ни едкий дождь, ни Аквилон полночный,
Ни ряд бесчисленных годов не истребит.
Нет, весь я не умру, и жизни лучшей долей
Избегну похорон, и славный мой венец
Все будет зеленеть, доколе в Капитолий
С безмолвной девою верховный ходит жрец.
Русскому ухо в этом переводе Фета особое слышится: ясное, не требующее комментариев или объяснений…
В семье вольноотпущенника родился Флакк, и отец обладал небольшим имением; юридически дети вольнооотпущенника приравнивались к вольнорождённым.
Как Афины, сияя колоннами своими, вовлекая в немыслимый эстетический и интеллектуальный космос, раскрылись Горацию, приехавшему в них для литературных и философских занятий?
Однако – гражданская война, зигзагом молнии разорвавшая социум после убийства Цезаря, прерывает штудии Горация.
Вот он – в армии Брута, гипотетического сына Цезаря, и получает неожиданную для вольнооотпущенника должность – военного трибуна.
Вот Гораций, растя в душе меру мира виноградного своего стиха, участвует в битве при Филиппах…
Возвращается в Италию, когда отца уже нет в живых.
Рим величественно колышется, поражая и завораживая, отчасти – требуя созвучий, а не только хлеба и зрелищ, как принято считать.
…оды его – столь поднимают вверх, сколь совершенство способно предложить лестницу сияний…
Вы не чувствует?
Восходя ступенями горациевых од, вы попадаете в мир, настолько отличный от тогдашнего внешнего, и от сегодняшнего технологичного, что с вашей душой делается нечто невообразимое…
Славный внук, Меценат, праотцев царственных,
О отрада моя, честь и прибежище!
Есть такие, кому высшее счастие
Пыль арены дает в беге увертливом
Раскаленных колес: пальма победная
Их возносит к богам, мира властителям.
Есть другие, кому любо избранником
Быть квиритов толпы, пылкой и ветреной.
(пер. А. Семенова-Тянь-Шанского)
…критики, много веков спустя, ввели понятие «стихотворние-вещь» - применительно к перлам Рильке: оправдано ввели: но каменная тяжесть создания Горация вполне легко, подчёркивая амбивалентность всего, представляет возможности слова – в предельном варианте его поэтического воплощения.
Сильное стало сладким.
Гораций виртуозно совмещал и то, и то, и метаморфоз у него – внутри устройства строф – не меньше, нежели у нежного, любящего мидий Овидия.
Послания загудят, зазвучат, орган, который ещё не изобретён, включится и заиграет сам, без участия человеческих возможностей.
Послания, несколько сближенные с Сатирами, по форме являются содержанием: живым космосом оного, и трактуемый мир человеческого волшебства: космоса, заложенного внутри нас, чрезвычаен.
Велик.
Полнообъёмен.
Жаль, мистик русского космоса Циолковский ничего не изрёк по поводу Горация: а, может быть, просто не знал его…
Злая сдается зима, сменялся вешней лаской ветра;
Влекут на блоках высохшие днища;
Хлевы не радуют скот, а пахарю стал огонь не нужен;
Луга седой не убеляет иней,
И при сияньи луны Венера уж водит хороводы,
И Граций нежных среди Нимф фигуры
Такт отбивают ногой, пока еще не успел Циклопам
Вулкан, пылая, разогреть все кузни.
(пер. А. Семёнова-Тянь-Шаньского)
…а – будто русская зима – узнаёте?
Уплотнённая снегом до кристальной, нежной синевы, с лепной синью небес, сквозящая…
В поэзии Горация много счастья.
Много стойкости: он, словно познав её стержень, рекомендовал суммой созвучий, использовать оный всем.
Всем – громоздящихся веками суетной муравьиной жизни, приведшей к бреду глобального человейника, где Гораций (аллитерации тебе, Флакк) не слышен: где – остаётся величаво и величественно: роскошный и исполненный меры, сухо-точный и невероятно живописный, ждущий Мецената, чтоб прочитать ему очередной перл, пока бушует нелепый социум, не знающий, как правильно поставить акценты на ценностях жизни.
