25 марта 1983.
Добрый день, Володя!
Не случилось ли чего у вас? Раза два звонил, но всё неудачно, однажды разговаривал с Катей, а в другой раз и вовсе никто не ответил.
Посылаю тебе две вырезки из нашей местной молодёжной газеты. Вот так и живём. За «круглый стол» редактора сейчас шпыняют, и если бы дело обошлось только выговором, было бы хорошо. Валеру Зиновьева вчера похоронили. Всё у нас по-русски: парень едва ходил, был при смерти, а его не хотели брать в больницу – нет мест. И он уходил, никому ничего не говоря. И когда место в конце концов нашли, тянули ещё, пока он не стал безнадёжным. Да на кой чёрт нужно это бесплатное медицинское обслуживание, если этим кончается! Хуже, чем в Африке, чем среди самых последних дикарей. Те хоть кореньями спасаются, а нас и этого лишили.
Я был последним, кто видел Валеру живым, уже после операции, и врал ему, строил из себя бодрячка, говорил, что всё хорошо, а он уже почти оттуда смотрел на меня с жалостью: и ты (Брут, брат)?!
У Глеба всё тянется. Видел Виктора Ивановича (лесничий – В.К.) вчера на похоронах – он настроен куда более мрачно, чем Глеб, собирается прийти на днях. И знаю, будет просить, чтобы я в эту историю ввязался.
В Иркутске сейчас Евтушенко (поэт – В.К.), был в гостях, приглашал сниматься на роль, о которой за минуту до того не подозревал и через минуту забыл, предлагая уже другую роль, и роль для Светланы, и для всех, кто был за столом.
Надеюсь, что у вас всё хорошо.
Пусть так и будет.
Обнимаю
В.Распутин.
Дорогие Катя, Надя, Володя и Владимир Владимирович!
С Новым годом!
Вот и опять переступаем через порожек и, подтягивая штаны, оглядываемся, перед тем как двинуться дальше. Пусть этот переход будет удачным – особенно для Кати. Пусть Владимир Владимирович не торопиться вставать на собственные ноги, пока папа с мамой в силАх, успеет га государеву службу, не миновать. Пусть Володя, если не замолчит, то начнёт самую лучшую свою работу. И пусть Надя, как протопопица, на все невзгоды ответствует смиренно: «Добро, ино ещё побредём».
Делать нечего – побредём и мы.
Ваши Распутины.
декабрь 83.
30 июля 84.
Володя, здравствуй!
Сегодня 30-е, на этих днях Катя начинает сдавать экзамены, и пусть её повезёт. Пожелания начинают действовать не тогда, когда они получены, а когда отправлены. Но пусть и не огорчается, если не повезёт, нам бы её годы.
Мы с Марией и Светланой в Белокурихе, отсюда и пишу. После Сросток слетали на день на Телецкое озеро, а потом сюда, и вот уже неделю здесь. Через три дня потихоньку начнём спускаться обратно, 3-го августа собираемся быть дома. Тут сейчас Толя Соболев с женой (писатель Анатолий Соболев – В.К.) и Наталья Макаровна (сестра Шукшина – В.К.) с внучкой. Была Ренита с командой, в которой не было Юры (отговорился, что прилетит попозже и, конечно, не прилетел), показывала свои фильмы, соединяла и благословляла народ,
Тут, в этом месте, я надолго прерывался. Принесли вишню и смородину, принёс мужик из соседнего, из Алтайского района, где её вчера собирали всем миром: два ведра совхозу, ведро себе, а с сегодняшнего дня будет ведро за ведро. Вишня редкостная, такой, говорят, больше нигде нет.
На Чтениях были ещё Ванин и Ванечка Попов, но я виделся с ними мельком, потому что, к сожалению, находился почти под конвоем в обкомовской (то бишь крайкомовской) машине. С выступления забрали, покормили и сразу повезли в горы. Компания была небольшая, избранная, но алтайских писателей некоторых допустили, и среди них Борю Укачина (алтайский поэт и прозаик – В.К.). Но он – от полноты чувств – к общению был не способен ни в первый, ни во второй день, помню только его необъятную благостную улыбку и то, что опохмеляться с утра он отправился не к кому-нибудь, а к секретарю крайкома по пропаганде. Про национальную литературу он, однако, не забывал и потом уже знаками показывал мне, что хочет, чтобы я кого-то переводил.
На Пикет, как всегда, сошлось и съехалось огромное число народу. Ждали, наверное, от нас чего-то особенного, нерядового, но всё было, к сожалению, рядовым. Лучше всех, кажется, сказала Ренита, она это умеет, громче всех Скоп, я хотел сказать умно, но не учёл, что народу много, и он не в стенах, и получилось плохо. Вообще в таких случаях надо учитывать многое, рядовое слово там произносить не годится, не для того туда отовсюду идут люди и проводят в дороге, бывает, не один день, а мы им, 15 – 18 человек, по жёсткой программе за полтора часа. Выпустите пятерых, но дайте им сказать, чтоб они не повторяли одни и те же слова друг за другом. Вот это было плохо, и, наверное, не в первый раз. Что делать с этими Чтениями алтайцы уже не знают, хотели бы проводить их пореже, но опять—таки боятся, что пойдёт самодеятельность и стихия. К тому же они до сих пор приглядываются к Шукшину и относятся к нему с опаской: если он уже не скажет, так за него и обращаясь к нему могут сказать. В девятый раз собирались, а всё без души: скорей, скорей, пока кто-нибудь не выскочил с неучтённым текстом, пока что-нибудь не произошло.
Праздник удивляет числом ждущего народа, но какая-то неловкость за народ дающий, сидящий за столом президиума. Одна надежда, что он, ждущий народ, не только ждёт, но и получает что-то друг от друга и от Сросток.
Очень виноват перед тобой, Володя, и боюсь спрашивать, как у тебя с книжкой в «Мол. гвардии» и нужно ли ещё моё предисловие. Не в оправдание, а в истину могу сказать, что полтора эти месяца после Германии и Москвы я был в какой-то полной прострации и делать ничего не мог совершенно. Не мог даже читать. Недели три был почти без сна. И уже мысли нехорошие наведывались. Виноват перед многими, но перед тобой – дело особое, перед тобой не хотелось бы. Сейчас вроде прихожу в себя, а потому напиши откровенно, что там с книгой.
Смерть Юры Селезнёва (критик – В.К.) меня ещё пристукнула. Не стал ни писать, ни телеграмму отбивать, тем более что и жену его не знал (знал первую). И показалось, что никому это не надо – наши телеграммы и слова. А то, что есть и должно быть, – внутри. Рванулся было полететь, но и на это сил не хватило.
Единственное, что сделал за это время, – поставил небольшую избушку на даче. Не сам ставил, нанимал, но посуетиться во всяких доставаниях пришлось. Возни там с нею ещё много, но двери, окна, стены и даже печка есть, так что можно работать вдвоём в двух домах, а в новом, когда обошьется, можно будет, наверное, и зимой. Кстати, постоянно о тебе спрашивает Киселёв, ты обещал ему приехать на Байкал в Песчаную, и он там держит для тебя покои. И он их действительно держит, я в этом уверен, при мне по телефону диктовал кому-то твою фамилию, внушая, что тебе необходимо создать все условия.
Перед самым отъездом сюда получил я из Верховного суда РСФСР бумажку, в которой говорится, что Пакулова и друзей его решено из-под стражи освободить, а дело направить для нового расследования в суд первой инстанции, т.е. в областной наш суд. Теперь Глеб, я думаю, возле Тамахи (жена Тамара – В.К.), но история этим, конечно, не закончится. Лишь бы Глеб, да и Носырев, чего-нибудь не добавили для своего усугубления. Ожидаючи его, народ так говорил: «Глеб одну ночь провёл в КПЗ, и четыре с половиной месяца рассказывал об этом, а что будет после четырёх с половиной месяцев отсидки?..»
Приезжай послушать.
А здесь, в Белокурихе, очень хорошо. Сюда бы для работы приехать. Я так и думаю: взять бы нам с тобой и приехать когда-нибудь недели на три. Походить по тайге, послушать тутошний народ. Но это и на Байкале можно делать.
Наде, Кате и Володе поклоны.
Про Вятку я не забываю, думаю, что в конце осени или в начале зимы мы там будем.
Твой В. Распутин.
Письма от Светланы Ивановны, жены Валентина Григорьевича
25/III 83г.
Здравствуй, Володя!
Валя, наверное, сообщил тебе, что у нас огромное горе: умер Валера Зиновьев. Сознавать это непереносимо.
Ты только успел познакомиться с ним и я тогда подумала: какие прекрасные люди здесь, рядом со мной. Валера не из тех, кто раскрывается сразу, но по глазам можно понять, какой это исключительно чистый и благородный человек. Был.
Валера, может быть, единственный человек во всём Иркутске, кто Валю так искренне любил. И были они с Валей, как бы, на пороге истинной и прекрасной дружбы.
Сближение медленно происходило отчасти из-за Валериной деликатности. А Валя из-за вечной суеты и мельтешения ивашковских и сисейкиных да и своей замкнутости – не торопился.
И, ох, Володя, как мы теперь осиротели! Сколько теперь не сбудется никогда встреч и разговоров и такого доброго человеческого общения.
Как сказала на панихиде одна из его студенток, он не только фольклору учил, но, главное, учил, каким быть, как жить, был путеводной звездой. И какое счастье, что у них, этих студентов, была путеводная звезда. Потому что сейчас у нас мало, мало людей, с кого брать пример.
Вот Серёже, например, такой человек не встретился. С Валерой он был едва знаком. Правда, в письмах я часто писала, о чём Валера говорил, что рассказывал об армии, например, о работе в колхозе и пр.
И Серёжа отвечал мне: «Я понял почему здесь засмеялся Валера: есть такая поговорка «Солдат спит, служба идёт» и т.д.
Одно упоминание о Валере было уже поддержкой.
И я чувствовала, что Валера разделял моё беспокойство.
На днях Серёжу взяли, наконец, в переводчики. Всё вроде бы хорошо устроилось, и язык он не забудет, и не будет стрелять – что ему ненавистно.
Но беспокойство не покидает меня. Нет у него, нет путеводной звезды. И даже простой поддержки нет со стороны Вали. Ты скажешь, его книги – это ли не путеводная звезда? Но в том-то и дело, что это требует как раз более тесного общения от отца, - автора таких книг, и ждёшь большего. А Валя этого понимать не хочет. Он почему-то думает, что вот сам вырос, пусть и все так, не понимая, что он потерял и как многому не научился без общения с отцом.
Когда к Серёже приходят товарищи, Валя к ним не заходит, и с ними никогда не разговаривает. Пытаюсь найти этому оправдание, и не могу. И, поверь, я не с жалобой на него, Валя уж такой человек, и его не переделаешь. Хотя мне это очень больно, а Серёже, я думаю, и подавно. И именно потому, что не просто отец, а такой отец.
Если будет у тебя желание, напиши Серёже. (672010, Чита-10, до востр.). Каждое слово искреннее, я верю, отзовётся.
Валера собирался ему написать, да теперь уж никогда не напишет.
ПлАчу и плАчу, что такие люди уходят от нас, будто их нарочно кто убивает, отделяет от нас.
Прости, Володя, за такое сумбурное письмо. Но какое горе нас постигло!
Привет Наде. Кате, Володечке поцелуй
Светлана.
23 /IV 83г.
Здравствуй, Володя!
Хотела ответить сразу же, как получила твоё письмо, да не удалось сразу.
Читала и перечитывала твоё письмо. Хорошо, что ты написал Серёже, не обязательно ведь, чтоб что-то особенное, я не об этом и просила. Просто простые человеческие добрые слова от кого-то ведь надо человеку слышать. Зря я написала, что от Вали он их не слышит. Просто под влиянием того момента написала.
Смерть Валеры выбила совсем из колеи. Не надо мне об этом было писать. Я сама знаю, как у отцов и детей всё сложно.
Давно ещё вычитала у Вулфа о стыде отца и сына, и запомнила, и старалась этим объяснить всё и оправдать. Ты читал, наверное, «Взгляни на дом свой, ангел», но, может, не обратил внимания на эти слова: «Великий стыд, стыд отца и сына, – эта тайна, более непостижимая, чем материнство и жизнь, этот таинственный стыд, смыкающий губы мужчин и таящийся в их сердцах, заставлял их молчать». Вот, не удержалась и привела почти всю цитату.
И вообще, я опять об этом, а не надо бы. Серёжа-то как раз к Вале относится с пониманием. Это я думаю, что он обездолен. А на самом деле и это истина, наверное, что того, что написано Валей, достаточно: там все его мысли и думы, и через книги эти до Сергея всё дойдёт.
По письмам Серёжи можно судить о том, что он после Монголии возрождается: ходит в библиотеку, много читает, вспоминает язык. А главное, что бывает у Миши Вишнякова (знаешь его, наверное?) – читинского поэта, подружился с его детьми, с ним самим.
Получили мы письмо от Миши, где он пишет о Серёже. По-моему, Миша правильно понял Серёжу: что характер его развивающийся в само-себе. Пишет, что хорошее у него окружение.
Всё это для меня так важно.
Вчера приходили к нам мама Валеры и жена его, Галя. На следующей неделе должны им дать квартиру. Валя говорит, что теперь уж – точно. Хотя, как знать? Вот ведь Звереву-то (иркутский писатель – В.К.) тогда не дали, а получил как раз Валера Хайрюзов (лётчик, иркутский писатель – В.К.), который об этом и не мечтал и даже не переезжал целый месяц почему-то. Алексей Васильевич же попал в больницу. Скиф (Владимир Смирнов, поэт), кстати, тоже. Оба лежали в кардиологии.
Так что, Володя, если мечтаешь о квартире, закаляйся, чтоб всё выдержать.
У нас погода скверная, почти московская: дождь со снегом. Валя собирался на дачу, да по такой погоде там и делать нечего. А чтоб в Москву насовсем, его не уговорить. Да и зачем уговаривать-то?
Ну пока, Володя.
Светлана.
Наде привет, деток целуй.
Письмо Распутина моей жене:
Надя, здравствуй!
Извини за машинку, но правая моя рука в гипсе /со мной не может что-нибудь да не случиться, на этот раз неудачно упал/, поэтому стучу по буковке левой.
Звонил на днях Володя и сказал в ответ на мой вопрос, что дома у вас плохо. Он начинал говорить, когда где-то в кабинете был один, а заканчивал, когда, по-видимому, кто-то зашел, и он ничего толком объяснить не мог. Я только понял, что плохо и что ты, вероятно, проявляешь инициативу в том, о чем однажды под настроение заговаривала со мной. Прости, что вмешиваюсь, я прекрасно сознаю, что третье лицо, каким бы близким оно ни представлялось себе, в таких случаях лишнее, но уж больно это третье лицо любит вас обоих и отмолчаться, ожидая, чем все это кончится, не может. Кончиться-то ведь может по-всякому и даже так, что поздно станет вмешиваться, и уж тогда я бы себе не простил, что не вмешался, пусть хоть и левой рукой.
Не надо, Надя. Что бы там ни было, все равно не надо. Хуже нас нет, я согласен с тобой, но ведь и лучше нас нет, я говорю это не ради красивого оборота, а потому что знаю немножко нашего брата. Среди него, среди этого брата, немало благонамеренных и внешне пристойных, не напивающихся, никогда не говорящих глупостей и тем паче не делающих их, но совсем—совсем других по внутреннему своему градусу, когда все обращено в себя и ради себя, неискренних и самолюбивых. Мы хоть порядочные люди, думаю, это нас с Володей и свело. А отчего я не могу признаться, что я порядочный человек, если я себя таковым чувствую? И отчего я не могу сказать это о своем товарище, если его таковым считаю? Я уверен, что и ты знаешь это, но сейчас оно для тебя, быть может, загорожено чем-то другим, что тебе кажется оскорбительным и более важным и от чего у тебя болит не одно только сердце. Как ты хотелось сказать тебе: плюнь – да ведь от этого не отплюешься, и если ты завелась всерьез, значит что-то там у вас серьезное. И все-таки, как бы ни казалось оно тебе серьезным, оно все равно не столь серьезно, чтобы ради него делать то, что ты собираешься. В тебе говорит обида, по крайней мере, не делай этого по обиде, дай остыть своему сердцу, а уж после решай. Право же, женская гордость не в том, чтобы, пусть в шрамах, но нести ее над грязью, а в том, чтобы пронести ее сквозь грязь и не дать заляпать ее не тем, что не достать, а тем, что грязи не пристать. Почему мы ценим это качество в литературных героях и не ценим и не хотим сознательно пользоваться им в себе? Бессознательно пользоваться – чего проще! это от природы, тут большой заслуги человека нет, - наша заслуга будет, когда мы переведем это в контролируемое действие. Я сейчас говорю уж не о тебе и не о ваших делах, а занесло меня сказать обо всех нас, в том числе и о себе.
В нас есть нравственное неряшество – да, есть, но не подлость. И то, я думаю, не худо. А где они, идеальные мужики? Быть может, где-то они и есть, но я их не видывал, я их встречал уже в том виде, когда идеальность перерождается в педантизм. Не дай господь иметь близкие дела с педантом, засушит и погубит тем, что ни в чем к нему не придраться, ни с какой стороны не укусить. Для женщины это должно быть ужасом.
Попытайся, Надя, выстроить свою душу так, чтобы и принципы не пострадали и не пострадали совсем ваши отношения. Это, наверное, можно. Конечно, я тебе не ахти как убедительно написал, но ведь и никто, кроме самой себя, ни в чем тебя не убедит. А я влезаю по корысти, потому что и я тут страдаю: вы для меня родные, которых не вместе я не представляю.
И позволь под конец неудачную, но ко времени шутку: сейчас и для преступников будет объявлена амнистия.
И еще одна вольность, в которую я, однако, верю: мир на земле складывается из мира в семьях, и, быть может, одной семьи достаточно для перебора, чтобы все и началось и полетело в тартарары.
Обнимаю
ваш Распутин
13 февраля 1984
=============================
Дорогая Надя!
Из редакции, быть может, не догадаются послать экземпляр, в таком случае за них это делаю я. Пусть Володя обратит внимание на кроссворд, на 1-ый номер по вертикали (там моя фамилия загадана – В.К.).
Скоро надеюсь увидеть вас.
Кланяюсь.
В.Распутин
14 ноября 84.
Володя, день добрый!
Только теперь собрался отправить газеты. Тут вместе с «Лит. Иркутском» есть ещё одна – из Коми, взгляни на подпись к снимку, может быть, она тебя рассмешит. Теперь это редко – чтобы повеселило.
Приехал, обрушились иркутские дела, а больше не дела, а местная возня. Дома затеяли ремонт, всё переворошили, конца не видно, а надо было к матери – только собрался, за день до отъезда, нашёлся на меня ещё один хозяин – радикулит, да такой свирепый, что два дня ползком ползал и только сегодня стал подходить к столу. Деревня сорвалась, видно, до августа. Сейчас вернулся из Сочи Геннадий (брат Распутина – В.К.), поедет он, а я, если снова что-нибудь не приключится, уж после.
Что у вас с югом? Скиф был в Вологде на Яшинских днях, говорит, что В.И. (Белов – В.К.) собирался отвозить семью, а сам потом в больницу. Все туда без передышки торим дорогу.
Статья моя в «Лит. Иркутске» со многими ошибками, но поправлять сил нет, пусть уж как есть. Сегодня могу читать и читаю третью часть «Кр. колеса».
Надю, Володю обнимаю.
Внучку мою отвезли к дедушкам – бабушкам по другой линии, а там кошки с собаками, и она от них и отрываться не хочет.
Не болей хоть ты.
В.Распутин.
18.07.1988.
Надя,
извини, опять я тебя загружаю. Но я потерял фамилию Елены Петровны, моей редакторши из «Просвещения», которой задолжал эти листочки. Отправляю их с дачи, где не оказалось к тому же и адреса «Просвещения». Вся надежда, Надя, на тебя.
За окном впереди у меня снег, солнце и – ни одного человека. За спиной печка. Справа ходики. Слева настенный календарь. Все условия для работы, но условия уже не помогают, в голове блаженная пустота.
Пусть Володя плюнет на всё и работает, пока и его не посетило это блаженство.
Обнимаю вас.
В.Распутин
4 февраля 1989.
На отдельном листочке от руки
Написав рассказ «Уроки французского», я считал, что только начал отдавать свой благодарный долг учителю. К сожалению, до конца я его не исполнил. Может быть, еще удастся… Надо бы! Учитель заслужил большего, чем о нём сказано и говорят.
В. Распутин
24 января 85.
Володя, здравствуй!
Коль скоро в Москву, то теперь уж в Москве.
А я только что вернулся из Иркутска, ночевал там и взял твоё письмо. Было у нас годовое писательское собрание с приёмом в Союз. Приняли Байбородина (иркутский писатель – В.К.). Только ради собрания не поехал бы, но и ещё поднакопились всякие мелочи, а самое главное – домучил вчерне свой «Пожар», сжёг всё, что можно было, и решил отдохнуть. Получилась никакая не повесть, а большой рассказ листа в 2,5, и пусть будет рассказ. Растягивать не стал, чувствую по материалу, что не надо. Возни с ним ещё хватит, кое-что, вижу, надо переписывать, но хоть пробежкой в конец заглянул и то ладно.
Пописав, понял я, что разучился писать, и теперь испытываю от этого, без всякого лукавства, удовлетворение. Кое-что, наверное, и теперь могу, однако, не могу упаковывать острые углы. Рассказ получился оголённым и кочковатым – ни в машине проехаться, ни босиком пройтись. Перепечатаю, погляжу, а потом, быть станется, покажу да положу.
Дома у нас по сю пору стоит ёлка. Богатая нынче была ёлка, густая до того, что совсем не видно было ствола, жалко убирать. Решил, что пусть подождёт до приезда, а там, чтоб не выбрасывать, распилю на чурочки и отвезу на дачу – и ещё раз послужит. Как сказал поэт:
«Хочу, чтоб на дрова меня срубили
И люди взяли всё моё тепло».
Это хорошо, что вы берёте сельский угол на дровах. Сейчас, быть может, достойней не иметь дачи, чем иметь её, но тебе не в строй становиться рядом с Лихановым (писатель – В.К.), а убежать да работать. И Володя живую курицу увидит, то же не во вред. А Надю, я подозреваю, потом и не вытащить оттуда, она, поди, молока, какое было до 30-го года, и не пивала.
Получил ещё письмо от брата твоего Миши (ещё не ответил). Вот это брат, вот это я понимаю! Как он гордится тобой! Эх, жалко, не могу сейчас процитировать, где он пишет, что, когда слушает тебя в аудитории, то поверить не может, что ты его брат, - так ты хорошо и умно говоришь. Только добрая душа, совершенно добрая душа, может в этом признаться и искренне гордиться.
Получил ещё письмо от Астафьева (Виктор Петрович, писатель – В.К.) большое и весёлое. Он после Японии, и очень доволен поездкой. Марью Семёновну (его жена) называет «кривоногая Марья-сан». Про меня пишет, будто видел меня во сне (придумал) и будто я выступаю перед иностранной аудиторией и на чистом французском языке говорю: «А вы что, бляди, Астафьева не переводите?» Будто поддатый я, а он в зале и делает мне знаки, что они переводят, а я опять на том же языке. А в Японии переводчица моя (тоже из письма) в восторге от Астафьева, они там встречались. Всё письмо посвящено ему. Думаю, что этими словечками, какие он мне отдаёт, он там не брезговал, а она с её тягой к русскому языку оценила их звучание.
Байкал замерз, и завтра я собираюсь в порт. Захожу иногда в «Интурист», тётушки, которые там работают, помнят нас и передают тебе привет. Сейчас тут очень хорошо, солнце уже яркое и сворот на весну особенно заметен.
Да, в Иркутске Брюсова завтра с утра собирается нанести мне визит. В Иркутске, кажется, будет читать лекцию о древнерусском искусстве, послушать бы неплохо, но ради этого не поеду. Надеюсь, что мне хватит того часа, пока мы с ней будем общаться, чтобы я пожалел, что не уехал куда-нибудь подальше. Почему-то не стал я любить умных и деятельных людей, разгильдяйская моя натура и в других ищет то же самое.
Светлана через три недели собирается в Ленинград, аж на четыре месяца. И уже сейчас носит и потрухивает, ходит в обнимку с Марией по квартире (на улице Мария не позволит). Гена Николаев сейчас рабочий секретарь, говорит, что временно, до осени, но как знать…
Людмила Влад. Абрамова (вдова Абрамова – В.К.) зовёт в конце февраля на вечер памяти Фед.Ал. Пока не знаю. Очень может быть, что съезжу перед Америкой.
Всем приветы, всех обнимаю.
В.Распутин
На театр плюнь, не огорчайся. Вот увидишь, скоро сами придут с поклоном.
Володя, узнай у Т.Ф. Золотухиной (вспомнил, вспомнил о Таганке), собираются ли они давать рассказы. Если нет, я хоть здесь напечатаю последний.
Возвращаюсь в Иркутск 30-го.
В.Распутин
31 авг. 86.
Добрый день, Володя.
Письмо твоё из мест отдыха я получил; хорошо, если эти тёплые места пойдут тебе на пользу, а так нынче и у нас лето простояло как перед концом света – солнечное и жаркое. Такого давно не бывало, чтоб солнце и солнце, а после коротких дождей опять солнце.
В огородах всё выросло, даже мы не знали, что делать с огурцами, а ведь посажены они были с огромным опозданием, потому что я разъезжал по Болгарии, а достойная моя супруга пыталась посадить в навозную гряду картошку по своей привычке всё переиначивать. И в тайге нынче хорошо, я на другой день после Японии уехал за черникой, а сейчас с Гурулёвым собираемся за брусникой. Надо бы ещё и за орехами, но надо и другое – поехать на Алтай, куда никак не выберусь. Хотел сразу после 15-го августа, но ожидалась комиссия по Байкалу, пришлось сидеть. Потом в комиссии, потом после комиссии, потом навалились всякие дела и гости, а тут уж и конец августа, а в конце августа лучше никуда не двигаться.
Сегодня последний день лета, выбрался на дачу, переночую, чего-нибудь постучу, а завтра надо в город проводить дочь в училище (она у нас студентка музык. училища, со стипендией 30 руб.) и собраться: послезавтра хотим через Култук на старую кругобайкальскую дорогу с горбовиками – что Бог подаст. Ну её, литературу эту и всё, во что запрягли, не знаю уж, запрягся сам или запрягли.
С Байкалом победы, как с реками, не будет. Постановление, когда примут, растрезвонят на весь мир, и покажется, что хорошее оно, постановление, но надолго. Комбинат уберётся (если уберётся) лет через десять, когда построят новый в Богучане. Комиссия была – лобби Госплана и министерства. Та сторона, и это становится правилом, явилась в полном составе, а наша – почти никого. Не приехали Яншин, Ласкорин, Трофимчук и т.д., т.е. те, кто мог бы сказать, что они ловчат и замазывают глаза своими доводами. Я этого доказать не мог. Дело шло к тому, чтобы совсем оставить комбинат, и только в последний день с криками удалось этот пункт изменить. Впрочем, всерьез меня и не принимали, я сразу же показал себя лунатиком, который по ночам бродит по крышам, когда предложил в проекте постановления записать, что строительство комбинатов на Байкале было ошибкой. Если бы не Коптюг, председ. Сиб. отдел. АН, не удалось бы добиться и того, чего добились.
Тут ничьей не будет победы, ни нашей, ни ихней, вот что плохо. И я под этим делом подписался, не подписаться было нельзя, показалось бы капризом. Кроме того, в сравнении с тем, куда шло, чего-то и добились, это и заставило подписаться. Теперь надежда, если постановление не будет скоро принято, на встречу с кем-то из сильных мира сего.
Психологически момент оказался неудачным. Размякли после решения о реках, разъехались после битв (имею в виду, прежде всего, Яншина) приходить в себя, а тут-то и вот они снова.
В Японию я съездил хорошо. Правда, было жарко, зато по летнему времени довольно не надсадно, выступлений мало, а пожелания и прихоти исполнялись тут же. Захотел на север (не на Хоккайдо, а северная оконечность Хонсю) – вот тебе север, не видел скоростного поезда (200 км/час) – садись и трогай; есть желание посмотреть восьмое чудо света – токийский рыбный рынок – в пять утра возле отеля машина. Познакомился с Киндзабуро Оэ, побывал у шаманов, вызывающих духи мёртвых. Научился есть палочками, отличать обычную женщину от гейши, а живого японца от робота, улыбающегося на горных дорогах, пропуская нашу машину.
На обратном пути я в Москве не останавливался. Прилетели из Токио в 6-30 вечера, едва успели получить багаж, а на 9 вечера у меня был билет. И снова в ту же сторону. В Иркутске ждала кипа рукописей. Я спрашивал у Киндзабуро Оэ, читает ли он рукописи, он ответил совсем как чукча: «Нет, я писатель».
Теперь подожду, чем кончится дело с Байкалом, съезжу в октябре в Швецию и ухожу в подполье, да так, чтоб ни строки и ни звука. Надоело «звучать», никому это не надо, а у самого стало прихватывать сердце.
Жду 8-ой номер «Н. совр.» с Беловым, рад, что в «Н. мире» Сергей Павлович, слежу, как свора чужих и своих кружит вокруг Астафьева, но нападать пока боится, и читаю В. Шаламова.
Да, Володя, в октябре на сборе книголюбов меня, вероятно, не будет. А в ноябре буду. Решай, когда лучше. В октябре погода, в ноябре дело, но, правда, и снег. Связал тебя дьявол с этим институтом, никого ты там не выучишь, вон как они на тебя оскалились, молодые эти.
Внучка растёт общительной и улыбчивой. Знает уже кой-какие секреты. Знает, что родители могут не услышать крика, а дед слышит, и обращается к нему. Я её зову Матрёной, она довольна.
В Москве буду, вероятней всего, перед 10-ым октября. Буду и в ноябре на учредительной конференции Фонда культуры. Потом до марта залягу, а в марте куда-нибудь сбегу.
Всем вашим приветы и поклоны. Действуют ли ещё фрукты? Не помогут – переходи на кедровые орехи, нынче их много.
Твой В. Распутин
Надпись на оборотной стороне открытки.
Дорогой Володя!
С Новым годом тебя, твоих маму с папой и сестру. Чтобы он был для них счастливым, теперь зависит больше всего от тебя.
Новый год – год Зайца. А заяц помогает детям и оберегает их. Пусть он и тебя охранит от болезней и обид.
Обнимаю тебя.
Дядя Валя.
Володя,
извини, что опять загружаю, но такова уж твоя судьба. Делать нечего – затянул, и Родина в полном отчаянии, потому что передать текст полагалось ещё в марте. Мне самому уже не хочется иметь с собой дела и полагаться нельзя совершенно.
До скорой встречи
В.Распутин
Дорогой Володя!
Говорят, Сергей Павл. ввёл правило: к членам редколлегии писать только на фирменных бумагах.
Приехал четыре дня назад в санаторий на Байкал и, чтобы не портить литературу, пишу письма. Погода яркая, с солнцем. Байкал каждое утро замерзает и каждый день отмерзает, дали мне хорошую комнату, усадили в столовой за хороший стол – какая уж тут работа!
А рядом комната пустует, говорят, для высокого человека, а он ниоткуда не появляется. Вот бы тебе её и занять. При твоей мощи ты бы здесь за три недели далеко от Москвы повесть написал бы, да ещё успевали бы ходить в «Интурист» пить кофе, раз в неделю переправляться на тот берег и любоваться в Ангаре утками.
Я приехал сюда чуть живой – до того ухайдакали любители, просители и требователи. Стал собакой бросаться на своих и чужих – и плюнул на всё и сбежал. Полгода такой жизни – глядишь, и пришёл бы в норму.
Всем вашим поклоны.
В.Распутин
21.1.87.
Дорогие Надя, Катя, Володя и Володя!
С переступом вас ещё через один порожек! Кажется, и прошлый год был не из худших, пусть этот принесёт новые добрые события.
Пусть продолжится поколение, пусть у части семьи сменится адрес, пусть будет новая книга и пусть найдёт справедливость литература в школе, пусть повезёт взять билет в Иркутск и т.д.
Обнимаем.
Распутины.
декабрь 1987.
4 марта 89.
Дорогой Володя!
Не знаю, где ты и что ты. Ездил ли за новую границу, т.е. в Латвию учить тамошних аборигенов литературе, был ли в Вятке – ничего не знаю. Не знаю даже, что делается в Иркутске, а сижу в своём домике, пытаюсь писать о Байкале, но в моей голове настолько всё заскорузло, что ничего я из неё добыть не могу и только ненавижу себя. Поеду в Москву, книгу надо привезти до последней строки, я бы, может, зубами её скорей выгрыз, да зубы не та муза.
Одно хорошо: ни газет, ни сплетен, ни «Огонька», ни «Н.С.». Радио есть, но за последнюю неделю ни разу не включал. Телевизор из домика утащили. Утащили и пишмашинку (ещё есть), и ходики со стенки, и прочее, но без всего этого и жить и работать можно. Уехал в город на два дня перед тем, и – выкараулили. Ничего уже не жалко, только противно. Но выйдешь на улицу – никого, снег, с которым с удовольствием воюю, каждый день хожу за свежей водой, теплынь… хорошо бы разучиться говорить. С руки кормлю птичек, вспоминаю твою собаку, которую тоже надо кормить. Баня стоит, надо доделывать, а неохота.
А пишу я тебе, Володя, ещё вот по какой нужде. Недели две назад приехала сюда Светлана из города и говорит, что Верченко срочно требует указать доверенных лиц с адресами, согласием и т.д. А где я их возьму, согласия? Написал тебя, Филиппова Ростислав, писатель, Иркутск) и Витю Потанина (писатель, Курган - В К) – чтобы с плеч долой. А сейчас вспомнил, что не мешало бы предупредить, в какую я вас втянул историю. Ты, может, согласие уже дал кому-то? Если так – ничего страшного, обойдутся. Если нет и не откажешься, никаких обязанностей это на тебя не накладывает. Можно и на пленум не ходить, если не захочешь. Моя и ваша задача провалить меня.
От Белова получил письмо, спрашивает, отвечать ли на клевету? А чего на неё отвечать? Нам с ними в этом жанре не тягаться. С них как с гуся вода, а тут раз огрызнешься и месяц потом маешься, по правилам ли огрызнулся.
До сих пор не съездил к матери, стыдно. Теперь, видимо, в апреле.
Обнимаю тебя. Работай хоть ты, ты сейчас в прекрасной форме.
Наде поклон. Володю с днём рождения.
За сим
ваш В.Распутин
Володя,
быть может, кто-то и догадался прислать тебе этот номер, в таком случае отдай кому-нибудь.
«Моск. литератор» с твоей статьёй получил, ты в ней сказал своё откровенней, чем когда-либо. На днях застал по радио конец твоей передачи, твоего чтения; потом мне сказали, что передача с твоим голосом длилась часа полтора. Читал ты хорошо, только быстро.
Словом, пишем, говорим, а караван идёт. Приезжала на днях американская журналистка, я из-за неё на день отложил свой побег на дачу, а она с первых же слов принялась прибивать меня к фашистам. Вот и возьми их…
В апреле съезда депутатов не будет, и постараюсь отсидеться. Беги и ты.
Наде и Володе приветы.
Ваш В. Распутин
8 апреля 89.
29 янв. 90.
Володя, добрый день!
Надеюсь, что старый адрес ещё действует и И.А. Ильин не заблудится.
Мне только вчера вернули книгу, которую едва отыскал. То, что просил ты, я перекатал, но, думаю, что в скором будущем эту книжку я тебе передам. Я написал в несколько адресов Зарубежья, что мне нужен Ильин, и рассчитываю получить его. Из одного адреса ещё в декабре выслали две каких-то книжки, но они не дошли – или пока, или совсем.
Три дня назад позвонили из американского посольства и пригласили в составе славянофильской группы проехаться по Штатам. В группе якобы С.Куняев, П.Горелов, В.Солоухин, В.Кожинов и ещё несколько. Но на второй день позвонил Солоухин и сказал, что едет в это время в Бельгию на съезд русской эмигрантской молодёжи, звал с собой, но я, видимо, выберу Америку. Во-первых, географию обещают большую, а во-вторых, свой народ – вдруг и ты там же? Другой такой случай едва ли скоро представится.
У нас две недели 40-градусные морозы. Оно и хорошо – бодрит и, быть может, некоторых насекомых, как тараканов, вымораживает. Да и сам лишний раз носа не высунешь. Я и не высовываю, но ещё больше в поисках тепла засовывают ко мне. Только присядешь – стучат, звонят; еды никакой нет, пою чаем. Правда, в холода и бессовестная предвыборная вакханалия несколько затихла. Вообще же Иркутск на глазах превращается в такой муравейник, что в нём мало надежды выжить. Набрасываются уже без всякого предупредительного рычания.
Только что звонила Ренита из Барнаула, где она защищала Обь. А перед тем в Москве организовывала совместно с патриархией Русско-иерусалимское общество. Сила её энергии прямо пропорциональна массе, я это давно заметил, но как она при этом не забывает нас по именам – можно диву даваться.
Тороплюсь, пока не переехали, отправить пакет.
Всего вам и всего в эти трудные дни и месяцы!
Твой В.Распутин
21.12. 1991.
Дорогие Надя, Володя и Володя!
Одно дело – брякнуть по телефону и голосом сказать поздравления, и совсем другое – по почте, загодя и с опозданием, чтобы почта кряхтела, а поздравление набирало вес и смысл.
С Новым годом вас! Пусть этот лихой год с Божьей помощью будет к вам милостивым и ничему неприятному или дурному не даст свершиться.
Пишу из своего домика. Тишина – глаз выколи. Луна яркая – до звона. Здесь и я человек.
Ваш В. Распутин
Володя,
свою статью Б.Кутузов (писатель – В.К.) просил передать для Георгия Дмитриевича, Байбородин прислал статью с просьбой показать её журналу. Я её прочёл, она, как и всё у Байбородина, многословна и путанна, но, быть может, в журнале к ней будет другое отношение. По сути-то она верна, да суть-то изложена с оглядками и оговорками.
В.Распутин
10.04.1994,
Иркутск.
Володя, добрый день!
Спасибо за письмо, за поздравления и новости. День рождения провёл на даче, в снегах. Снега нынче были без преувеличения в пояс, а в середине марта они ещё и не думали таять. В честь дня рождения сварил утром на молоке овсяную кашу и сел терзать бумагу – ибо, кроме терзания, ничего не выхолит. Мои друзья, к счастью, не вспомнили, а Светланины две подруги приехали с тортом и жареной курицей, накормили, нажаловались на жизнь и уехали. Я после этого лёг перечитывать «Лето Господне» после книжки И. Ильина, составленной Вас. Иван.
Живу по-прежнему на два дома. Постоянно какие-то дела в Иркутске, но и там в одиночестве. Старые друзья все разбрелись по норам, всё прежнее, дружеское остывает. Осталось навещать и опекать старушек – вдов, которым нужно поговорить о мужьях да ещё нужны лекарства.
Да, в Перми Коля Вагнер (пермский писатель – В.К.) принёс к поезду альбом о социалистической Перми, а Толя (Анатолий Гребнев, поэт – В.К.) мешок с лекарствами. Я уж после, когда поезд отошёл, вспомнил, что у меня в багаже бутылка-злодейка, и что я мог поправить мужиков. Особенно это требовалось третьему, художнику, кажется. Вот до чего старость обуяла: вижу, что страдают люди, и не вспомню, что есть от страдания лекарство.
В тот день, когда ты звонил, я бросился вслед названивать, но Москва не соединялась. Не из-за меня ли ты решил не ехать из «варяг в греки»? Если нет других причин, поезжай, Володя. Мне не хочется… мне и вовсе никуда не хочется. А потом: выносить две недели одновременно надменное и обиженное лицо вождя славянского движения трудно. Он считает, что мы его оставили… Мы не оставили, это он ускакал к такого рода деятельности, которая нам недоступна. Быть может, так сейчас и надо, но сие уже свыше нас.
Когда вернусь, не знаю. Сергей на полтора месяца уезжает в Америку, тут надо и в огородишке посадить, и помочь невестке, которой придётся работать за двоих полными днями, с Тонькой. Хотя невестка ждёт – не дождётся, когда я уберусь. Но жалко Тоньку. Да и самому, по правде сказать, надоели передвижения. Везде плохо теперь. Пока привыкать не к физическому, а моральному одиночеству.
Будь здоров, Володя. Наде и Владимиру-младшему приветы.
Ваш В. Распутин
Дорогой Володя!
Рад был твоему письму, которое, оказывается, и писалось в тоске и одиночестве, и меня застало в тех же «одеждах». А не ответил сразу потому, что трижды подряд гонял за ягодой: в первый раз не совсем удачно, ягода была, но дождь не дал брать. В первый раз километрах в 150. Во второй раз на Лену км за 300 (голубица) удачно и в третий тоже удачно, в Саяны км за 500, черника. Отвёл душеньку, наверно, в последний раз. Из-за глаз совсем я сник. Читаю плохо, чтобы прочесть – надо согнать буквы в порядок, а они разбегаются. В лесу – последний, даже Костя Житов набирает больше. О работе за столом помышляю с тем же успехом, как о молодой любовнице. Даже «Афон» не закончил. Но тут другая причина: вижу, что не по мне, не по моему скудному знанию и проникновению это дело, что выходит сухо и недостойно.
Из упрямства, что если не сегодня, то уже никогда, съездил сначала к Астафьеву, а затем к Шукшину. Две ночи ночевал у Марьи Семёновны. Она удивила меня своей бодростью и твёрдостью. Помнишь, какой была Эльза Густавовна после Георгия Васильевича? Тут похожее. Ни упрёков никому, кроме астафьеведов, испортивших Овсянку (бабушкину избу снесли, да она и была, как уверяет М.С., не бабушкина, поставили новодел, а в нём музей «Последнего поклона» с чучелами бабушки, дедушки и маленького Витьки), собираются устраивать ещё и досуговый центр, а что ещё – пока не придумали. Губернатор выдал на эти новшества миллион долларов. Но на могиле хорошо, чуть не прослезился за воспоминаниями.
Что удивило – обилие музеев, как будто кто-то может занять место В.П. и надо торопиться. В Красноярске литературный музей наполовину астафьевский, Овсянка, как родовое гнездо, сплошь музейно-мемориальная, квартира, где сейчас Марья Семёновна, будет передана под музей. А ведь ещё Чусовая, ещё где-то, да и в Дивногорске близко к этому. Были у меня встречи в Дивногорске и была большая и любопытная (потом расскажу подробнее) встреча в педуниверситете.
Наши с тобой портреты в кабинете В.П. (вместе со многими другими) остаются до сих пор. По настоянию М.С. ничего в квартире при переводе её в музей меняться не будет, стало быть, и мы останемся.
Я не жалею, что съездил и увидел всё своими глазами. Чего с мёртвыми ссориться, когда и сам заглядываешь в ту же необъятность? Помню, в 90-м на последнем писательском съезде в ЦДЛ (разбегавшегося СП СССР), выхожу я из туалета, а он навстречу туда. Дружбы уже никакой. И всё-таки я не выдержал, подошёл. И мы обнялись. На одну только минуту, а затем опять разошлись по своим отдельным местам. В 90-е Астафьев раза два приглашал на свои «чтения», и я бы, может, и поехал, когда бы не собирающаяся там публика. И в этот раз я поехал не обниматься, всё простив, а подать руку.
Затем был Шукшин.
Памятник Клыков сделал хороший и поставлен он так, где и должно быть, – на Пикете. Из-за этого то, были и споры, и раздоры. Наталья Макаровна на открытие памятника не пришла, Федосеева не приехала, должно быть, по другой причине: в выборах губернатора она была на стороне Суркова. Выступления, слава Богу, не превратились в шоу, как происходило все последние годы, а народ (тысяч десять было) приучен уже наполовину к шоу и подбивал на развлекательность. Но новый губернатор обязан был быть серьёзным, даже В. Золотухин вынужден был держаться в присутствии Шукшина в пределах правил.
Из писателей были (московских): Ганичев, Личутин и Сегень. Выступать приходилось и в Бийске и в Смоленском, на родине Ан. Соболева, и где-то ещё. И всякий раз Личутин, выступавший после меня, опровергал говоримое мною. Зачем ему это нужно было, не пойму. Если бы я говорил по «его» – всё равно бы опровергал. Тут уже не позиция, а отношение. А отношение это у многих в последний год изменилось. Поэтому понятны и наскоки Саши Боброва и Ивана Савельева. О существовании Ивана Савельева я уже и забыл, лет на десять он куда-то исчезал. Дай ему Господь долгой жизни, но с того ли надо было начинать свой выход с «того» света?
В «Горнице» молодцы, если и третий выпуск собираются делать. Прочёл (героически!) и старые вещи, и новые, детские. И никаких противоречий, ты вёл себя по одной дороге, отбор для подобных публикаций делать легко. Хоть ты и не признаёшь Толстого, но в детских похожая простота и мудрота. Особенно в «Подкове», «Зеркале», «Амулете» и «Мелочи». Я собираюсь передать их в наш «Сибирячок», а уж там – как решат.
Всем твоим поклоны.
Обнимаю.
В.Распутин.
15. 06.05.
Иркутск.
Дорогой Володя!
После получения твоего письма (вчера, 14.06.) пытаюсь отыскать себя и мобилизовать хоть на самую малую работу за столом. Два месяца не подходил к нему, испытывая самое настоящее отвращение к любой писульке. А были какие-то обещания, остались долги, отнюдь не безмолвствующие. Сначала «ушёл» в дачу, а там такой разбой после ремонта, всё завалено и забито мусором и строительными остатками, что и до сих пор трудно подступаться. Потом плюнул на всё и уехал в Монголию. Да, Володя, Монголия теперь не та, что в 1990-м, когда мы её видели. Она распорядилась своей свободой очень разумно (наверное, не во всём, но этого не видать). В степях на сотни и сотни километров дороги как в Америке, тучные стада коров, овец, коз, лошадей… больше 30 млн голов, с которыми не знают, что делать: самим им мясо не проесть, а мы, на протяжении десятилетий гнавшие на свои бойни монгольский скот, теперь от него отказываемся, ибо везём его из Аргентины.
В Улан-Баторе автомобильные пробки… Ну, не такие, как в Москве, но больше, чем в Иркутске.
Помнишь Балдоржа, который был с нами в Японии и на Севане, а потом принимал у себя на Хубсугуле? Этот мальчик теперь олигарх, у него своя огромная гостиница (отель), радиостанция и много чего ещё. Он поселил меня в номер, какой я не видывал за всю свою «звёздную» жизнь! Чтобы обойти его, требовалось минут десять. Президенту он друг, при мне позвонил ему и назидательно сказал по сотовому, что меня надо в нравственно-политических целях принять, – и уже через час меня везли к президенту. На следующий день – к председателю правительства. Это я не из хвастовства, а как из сказки.
Ездили мы в Монголию с Сапроновым, издателем (иркутским) моей последней книжки. Туда улетели на самолёте, обратно дали машину, так что побывал я ещё в Кяхте (гнетущее впечатление, совсем брошенный город), ночевали в Улан-Удэ, а оттуда в леготочку по берегу Байкала 500 км до Иркутска. Но в Улан-Удэ взяли с нас обещание, что мы и туда приедем. А мне всё равно надо было в Мысовую и Танхой, куда ходили паромы-ледоколы, пока не пустили Кругобайкалку. Так что через две недели снова в Улан-Удэ, а через два дня Костя Житов (иркутский знакомый – В.К.) и Борис Дмитриев (фотограф – В.К.) уже на своей (железнодорожной) машине встречали меня в Мысовой.
И все эти путешествия я совершал на согнутых и кривых, как у монгола, ногах. Угораздило на даче снова упасть на могучий, как анаконда, лежащий на земле, корень могучей лиственницы, и пришёлся удар на копчик. Не ходил, а ползал. Набрал мазей, с утра легчало, но стоило или что-то поднять или понаклоняться – валился.
Так и путешествовал, согнутый вперёд и осторожно переваливаясь с боку на бок. Сейчас получше – но в безделье. Особенно начинает свирепствовать, едва подумаешь, что надо бы какие-нибудь записи делать. Тебя вот Господь вытаскивает из болезней, а мне, «беспачпортному» и там веры нет. А к врачам ходить устал, опостылело.
Как я понял, на Крестный ход Великорецкий в июне у тебя всё-таки получается. Это и вылечит окончательно.
Будешь ли в сентябре в Иркутске? «Глас» не попал, как я понимаю, в список. Я, признаться, не очень и настаивал, зная только «Репетируем «Чайку». А запись спектакля по Шукшину они не прислали. Надо мне от этого дела отстраняться окончательно, всё равно наши «искусствоведьмы» делают, как хотят. И от «Сияния» буду отходить.
Да, Володя, улица наша (5 Армии) называлась (и будет) Троицкой – по церкви возле моста, где был планетарий. А Харлампиевская – это нынешняя ул. Горького, рядом с нами, но поперёк. В этой церкви венчался Колчак, а потом долгие годы было общежитие университета, и там, как сказал бы Астафьев, жили девки красивше, чем в нашем общежитии, и у нас была возможность сравнивать.
Обнимаю, Володя. Спасибо за большое и неторопливое письмо. Семья из Европ, наверное, уже собралась дома. Всем поклоны. А мы как раз одни. Сергей теперь до конца августа со своим лагерем на Байкале, а Мария ещё в Москве.
Храни тебя Господь и впредь!
А я, раб суеты несусветной, не чаю и вылезти из неё.
В.Распутин
(Окончание следует)
_1.jpg)
