Из россов непобедимых

Очерк

«Чем знаменита, чем прекрасна нация? Не одними железными дорогами и фабриками, не всемирно-удобными учреждениями. Лучшее украшение нации - лица, богатые дарованием и самобытностью. Лица даровитые и самобытные не могут быть без деятельности творчества; когда есть лица, есть и произведения, есть деятельность всякого рода».

Эти слова Константина Леонтьева, одного из наиболее самобытных и прозорливых представителей русской мысли, как нельзя более применимы и к героям этой книги, и к личности автора - Валерия Николаевича Ганичева, писателя, ученого-историка, общественного деятеля и в широком, общем смысле - хранителя и смотрителя духовного отечественного благополучия. Просты слова, сказанные К. Леонтьевым, но вызреть они могли только у человека одного уровня с обществом «лиц», к которым эти слова относятся. Не ниже. Снизу не заглянешь и не поймешь. Снизу весь этот механизм общественного служения покажется настроенным на работу вечно, требующим лишь замены стершихся деталей. В действительности же это не «фабрика», а некое кустарное, индивидуально-добровольное посвящение себя общему делу, приводимое в действие, с одной стороны, родовыми и небесными дарами, а с другой - общественными потребностями. Поле деятельности таких «лиц» - вся великая российская земля вместе с ее высотами и глубинами, поделенная на плодородные участки. В одни времена они более урожайны, в другие - менее: курганы их возвышения - свидетельство былых подвигов - зарастают одичавшей травой. Но нет и не может быть подвигов за давностью столетий совсем уж замогильных, если творились они во славу Отечества, как не может быть и славных имен, навсегда погребенных в беспамятстве. Вся Россия в ее историческом продолжении есть животворное подхватывание и развитие великого прошлого, и, если настоящее недостаточно впитывает его в себя, если оно смотрит на него лишь как на ряд блистательных захоронений, тем слабее это настоящее.

А ведь и писатель, берущийся за историческое повествование и тревожащий дух исторической личности, каким бы воображением и художественностью ни украшал он свою работу, все равно уже одним прикосновением к этой личности берет на себя ответственность за ее судьбу в настоящем, за то, бесплотной ли тенью заглянет она, жительница иных времен, к нам из своего далека, или придет такой герой по-отцовски, чтобы предложить свой опыт и посильную помощь.

Еще одно отступление.

Наша история, похоже, развивается толчками, импульсами; за сверхчеловеческим напряжением сил и мускульной деятельностью наступают затишье, самоуглубленность, деятельность духовного рода. Вслед за былинной жизнью князей Киевской Руси, беспрестанно воевавших со Степью, но и водружавших победный щит на вратах Царьграда, высмотревших за его стенами новую веру, которую ждала русская душа, - вслед за этой радужной, прямо-таки солнечной страницей - долгая глухая ночь татарского ига. Но в ней-то, в этой ночи, когда отстаивание своих земель вершилось не столько военными походами, сколько монастырским строительством, и улеглась без спешки в нашем предке православная молитва и произошло полное «строение» русского человека. После этого уже можно было идти на Орду и брать Казань. Но история и тут не дала спокойного хода: после абсолютизма при Иване Грозном - Великая Смута и брожение, потребовавшие во имя государственного инстинкта еще и инстинкт общественный, который и явило ополчение Минина и Пожарского. И опять неизбежное уравновешивание, отмах маятника в противоположную сторону: за Смутой - правление тишайшего Алексея Михайловича, затем во весь XVIII век - кипучая деятельность Петра и Екатерины, имперские знаки на государственном титуле, имперское сознание в обществе. После войны с Наполеоном и победного похода в Европу - опять «отдых» и физическая вялость, николаевская «замундированность» второй трети XIX века и одновременно внутри нее «золотой век» русской культуры. Остается добавить немногое: после революции и невиданного энтузиазма первых пятилеток, после «крепкой руки» Сталина и воссоединения по результатам второй мировой войны в одно целое всего, что территориально могла вместить в себя Россия, - малоподвижность и даже как бы старение государственного организма, внутри которого опять же происходит собственная жизнь и все неудержимей подается на поверхность возбужденное национальное сознание, затоптанное в глубины еще со времен революции... И самое последнее и трагическое, как расплата за могущество, с которым не справилась страна: «перестройка», националистическое бурление по окраинам и распад Советского Союза, а за ним разрушение экономики России, поход, все еще продолжающийся, «пятой колонны» вместе с Западом против русской самобытности, против всего «несказуемого и невидимого» (В. Розанов), что составляет духовный и нравственный смысл нашего земного существования.

Конечно, это всего лишь внешняя картина истории, графическое изображение ее «кардиограммы». Вверх-вниз, вверх-вниз, возбуждение и затухание, рывки и остановки, сцепление и расхождение... Значит ли это, что мы нация, не умеющая тянуть равномерно? Но история не отдыхает, «отдыхать» могут, как все живое, изможденные члены национального тела, в котором одна деятельность сменяется другой и происходит таинственное подтягивание тылов. Мы живем размашисто, нелинейно - но разве эта нелинейность не говорит о широте наших побуждений и незаземленности наших идеалов, о том, что духовное значит для нас нисколько не меньше, чем материальное, что прочно привязываться к материальному мы не умеем? Такая в нас природа, такой характер. По русскому обычаю все высшее представлять в похожем на нас многострадальном образе (вспомним тютчевское: «Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь Небесный исходил благословляя...») нам и историю свою хочется видеть в облике простого мужика в трех ипостасях - работника, воина и молитвенника, поспешающего за нами с легкой котомочкой за плечами в поисках справедливого земного царства.

Поэтому и история наша сказывается совсем по-иному, нежели в чувственно холодных, рационально устроенных странах. Бесстрастной летописи событий не было ни у Татищева, ни у Карамзина, ни у Соловьева, ни у древних авторов «слов», «сказаний» и «плачей». Никто из них не мог обойтись без личной скорби или радости, без гордости или веры в утешение, над которыми всегда возвышался православный крест. Без этого Русь неизъяснима. Даже когда отчаяние доходило до последнего, до картины распятой Руси, как это случалось у историков русского зарубежья после революции, то и тогда распятие невольно и непременно предполагало веру в иную, обновленную жизнь.

На том стоим.

Первые и главные слова у Валерия Ганичева во всех его работах - Держава, Отечество, Государство и государственник, Святая Русь. Пошатнулась держава, и они сделались еще необходимей, они, подобно гвоздям, удерживают в сознании вековечные спасительные крепи и дают направление сегодняшней деятельности. Не станем, не станем отвлекаться на то, как много сейчас под защитой и под флагом Государства Российского творится противу него самого, нашего государства. Это бывало и прежде, разумеется, не в таких масштабах и не с такой наглостью. Но никакое сердце не ошибется, когда слышит оно обращение к себе, зовущее его в стан наследников того самого неукротимого и яркого подвига, которым когда-то собиралась и утверждалась великая держава.

"Люблю XVIII век российской истории, - признается В.Н. Ганичев и добавляет:- Всё в нем было". Было всё - "и размашистые победы, и обидные неудачи". И всё же от сегодняшнего удаления, от удаления, занявшего два полных столетия, XVIII век видится великолепной позолоченной вершиной, с которой не сходит сияние славы его деятелей. Рядом с этой вершиной в такой же высоте и романтической красоте ничто более не вставало. Именно тогда Россия превратилась в империю и окончательно распахнулась на все четыре стороны. Тогда же русский человек очнулся от своей вековечной дремоты и распрямился в ощущении своих могучих сил для творчества всякого рода. Россия помолодела и встала в ряд самых могучих мировых держав. Общественное воодушевление не могло тогда еще сполна охватить низы, но оно не могло и не коснуться их, потому что без народа ни одно государственное предприятие не сумело бы сделаться. А из любимого XVIII века самое славное в нем для В.Н. Ганичева - время "державницы" Екатерины. Оно подхватило деяния Петра уже не в грубой ломке старого, не через колено, а в естественной потребности их продолжения. Лучшее из Петрова дела прижилось, пустило корни, и еще заметней стало, что оно не окончено. Россия как бы накренилась в северную сторону, в сторону Петербурга, туда и скатывалась вся энергия и жизнь, а юг все еще оставался в чужих руках, и ежегодно тысячи русских людей, как во времена полона, угонялись на азиатские невольничьи рынки.

"Росс непобедимый" - вот название того величественного периода нашей истории. Так называется повествование В.Н. Ганичева о выходе России к Черному морю и заселении южных земель. Туда и пошла новая Россия, там, на сдвинутых к морю рубежах, встала Новороссия, строившаяся с тем же размашистым имперским почерком, что и Петербург.

Следом за балтийским окном в Европу было прорублено черноморское, Россия взяла силу и правду не только по левую руку, если смотреть встречь солнцу, но и по правую, одесную, а там, на востоке, росс обживал тихоокеанское побережье и выходил к берегам Америки. Это было время неудержимых походов полководца Суворова и флотоводца Ушакова, время возвышения крестьянского сына Михаилы Ломоносова в "велика мужа" в науках и искусствах, время Потемкина и Державина, Татищева и Андрея Болотова. Как величаво и твердо звучало тогда наше имя - росс! Какую оно несло в себе мощь! Не забудем еще, что в 1799 году было найдено "Слово о полку Игореве", и современность живым руслом соединилась в одно целое с древностью. Никогда еще русская корона так высоко не поднималась в мире и никогда до того русская жизнь так не тянулась к просвещению, к той наибольшей пользе, которую способны дать Отечеству все его сословия.

И самые-самые избранные из "птенцов гнезда Екатерининого", самые почитаемые герои у Валерия Ганичева, с которыми он не расстается почти двадцать лет, продолжая "разрабатывать" их, как ценнейшие месторождения, всё глубже и глубже, чтобы ничто из их золотых запасов не прошло мимо сердец и душ ныне живущих ,- это адмирал Федор Федорович Ушаков и тульский дворянин-самоучка, преуспевший во многих занятиях, а пуще всего в литературной склонности, Андрей Тимофеевич Болотов. И тот, и другой были личностями настолько необыкновенными (а разве были обыкновенными Александр Суворов и Михайло Ломоносов, историк князь Щербатов и автор оды "Бог" Гавриил Державин?), что при размышлении о счастливых обстоятельствах их происхождения, невольно приходит в голову: упали самородками прямо с неба, ибо никакое, самое удачное сложение земных частиц не могло бы дать столь удивительных результатов. Однако же, чтобы и с неба упасть, надобно было внимательно высмотреть землю, куда падать. И это уже после них, оплодотворив ими эту землю, легче было складываться счастливым обстоятельствам. Имя адмирала Ушакова выписано в нашей истории крупными буквами. Не проиграл ни одного из сорока морских сражений, неожиданными и хитроумными маневрами побеждал меньшинством, брал самые неприступные крепости, был "слуга царю, отец солдатам". Но и аршинные буквы в неблагоприятных условиях, когда занавес героического прошлого пытаются закрыть, а настоящее почитает героев мало, способны отдаляться, словно призрачные назидания, и затмеваться. Великая заслуга Валерия Николаевича Ганичева (и это нисколько не преувеличение) в том, что он прояснил, "протер" от ржавчины, оживил и эти события, и эти буквы, вновь провел русскую эскадру "времен Очакова и покоренья Крыма" победоносными маршрутами сначала на Черном, а затем и Средиземном морях. Мало кто помнил уже, что адмиралу Ушакову довелось быть в тех событиях не только воином, но и дипломатом, правителем Республики Семи греческих островов, освобожденных им теперь уже в союзничестве с турками, своими недавними врагами, от французов.

И уж совсем мало кто знал последующую жизнь Федора Федоровича Ушакова, жизнь, перешедшую в житие, а затем и в святость. В чуде последнего перехода, случившегося совсем недавно, Валерий Николаевич Ганичев принял непосредственное участие. На склоне лет Федор Федорович Ушаков, выйдя в отставку, поселился в глухой деревне неподалеку от Санаксарского монастыря на Тамбовщине. Великий воин за Россию превратился в великого молитвенника за Россию, и эта вторая служба, так естественно вытекшая из ратной, оказалась для нашего Отечества не менее полезной и получила недавно продолжение в вечности.

В 1995 году Валерий Николаевич Ганичев берет смелость обратиться с письмом к Патриарху Алексию II, в коем просит Святейшего рассмотреть вопрос о возможной канонизации и причислению к лику святых Русской Православной Церкви Ф.Ф. Ушакова. Основания приводятся следующие: пожизненная судьба адмирала, отданная православному Отечеству и молитвенному служению, а также чудеса вокруг места его упокоения в Санаксарском монастыре, которое всё больше превращается в место паломничества.

Только у одного человека в России был в это время такой авторитет, чтобы обратиться с подобным ходатайством к главе Русской Православной Церкви с надеждой на успех. И чудо продолжилось. В первый год нового тысячелетия, как необходимое прибавление к знаку непорушимости России в веках и народах, состоялось прославление и причисление к лику святых адмирала Флота Российского, праведного сына Отечества Ф.Ф. Ушакова. Наше воинство обрело еще одного своего небесного заступника, во флоте особенно сейчас нужного.

Вот как надо хлопотать о продвижении своего героя - учитесь, братья-писатели!

И вторая из замечательных фигур прошлого, которую В. Ганичев взял в спутники своего творчества, - "тульский энциклопедист", "дела делатель" Андрей Тимофеевич Болотов. С одной стороны, о Болотове писать было легко: он оставил огромное повествование "Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков". А с другой стороны - чрезвычайно трудно: чтобы выворотить эту глыбу из заносов времени и завалов земли, закрепленную снизу мощными корнями десятков своих занятий, - для этого надо было иметь и недюжинную силу, и упорство, и почтительную любовь к своему герою. Все о себе рассказал наш неутомимый предок, но его литературное наследие составило 350 рукописных книжек, а круг его деятельности был настолько обширен, что в наше время едва ли оказался бы по  плечу даже сводному научно-исследовательскому институту с сотней сотрудников. Удивительней всего то, что при этих немеряных и исключительных трудах Андрея Тимофеевича «добывать» его пришлось Ганичеву почти из полного небытия - и это после кончины Болотова в 1833 году (а прожил он 95 лет) оказалось второе или даже третье небытие: вспомнят, подивуются, поахают над неоглядностью его "тягла" и опять забывают. Перед уроком столь урожайной, столь плодовитой жизни потомки почему-то раз за разом одинаково пасовали.

А ведь вот он, русский человек в его развитии, каким он мог стать уже через сто лет. До Пушкина потребовалось бы, по предположению Гоголя, двести лет, но Пушкин - явление слишком неземное, слишком возвышенное и гениальное, и чтобы дорасти до него, необходимы не одни лишь календарные сроки. А Болотов обширней, но и проще, доступней. Его призванием стало - жить с тем максимальным напряжением и с той полновесной пользой, которые могут быть уделом не только одиночек.

После военной службы и службы в столице Андрей Тимофеевич "сел" на свою родовую тульскую землю, словно бы не ведая, что до него тут кормились, наслаждались жизнью и выработали определенные навыки обращения с землей многие и многие поколения. Он взялся хозяйничать на ней с любопытством и страстью первобытного человека, во всякое дёло вникая, преображая, примешивая и пополняя так, будто прежний опыт свое отжил. Земля стареет - и он принялся украшать ее и омолаживать, залечивать овраги, строить пруды, высаживать сады и рощи. Пашня истощается - и он ввел севооборот, безотвальную вспашку, нашел способ минерального питания посевов и тем самым положил начало агрономической науки в России. Культивировал новые сорта фруктов, внедрил картофель и помидоры, в то время еще только заводившиеся, на каждое поле, на каждый участок завел характеристики: где, когда и как засевалось, как удобрялось и что снималось; более полувека делал метеорологические наблюдения и аккуратно заносил в свои тетрадки. Вызнавал целебные свойства трав и корней и превратился в аптекаря; открыл школу для ребятишек и писал для них поучения и наставления; выпускал журнал, переводил с европейских языков, любил театр, музыку. Все, к чему прикасался Болотов, с чем встречался, что представлялось ему устаревшим или громоздким, малопроизводительным или случайным, - не обходило его рук, ума и сердца. Это был человек феноменальных познаний и работоспособности. "На меня приди около сего времени охота писать критику на все книги, которые мне прочитать случалось, и критику особого рода, а не такую, какая и ныне пишется, но полезную", - словно бы изнывая от безделья, заносит он в свои "записки" вновь отысканное занятие. И, разумеется, пишет, находит досуг размышлять и о чистоте писательских помышлений, и о чистоте русского языка, подготавливая приход Пушкина.

Все это, естественно, есть в тексте В.Н. Ганичева, и можно бы не отвлекаться на эти мимоходные подробности, касающиеся его героя, да вот беда - нельзя удержаться от восторга при встрече с ним!

Не стал русский человек Болотовым, не случилось этого, но ведь нельзя же отрицать и того, что и сам вездесущий Болотов был порождением смекалки и практической хватки русского человека, нельзя же не согласиться, что разностороннее и кипучее дело Болотова не могло умереть вместе с ним, не оставив и следа на оплодотворенной им земле. Такого не водится, что было и окончательно сплыло. Конечно, практические заведения и творческое наследие Андрея Тимофеевича достойны были лучшей участи в последующих поколениях, нежели та, что им досталась, но ведь для того, надо полагать, и является сейчас среди нас этот великий подвижник, чтобы напомнить о себе в нас, о втуне остающихся в нас талантах, требующих чуть ли не агрономической науки для их обработки и всходов.

"Да, были люди в наше время". По лермонтовской строке, отсылающей их в прошлое, были они широкого и крепкого покроя. Но куда же, спрашивается, могли исчезнуть и этот крупный масштаб, и эти счастливые задатки, которыми славны были наши предки, в какие более благословенные края и более приветливые пристанища их унесло? Признаемся; помимо нас деваться им некуда. В недрах наших кладовых, куда свалено старье, они, с неотросшими крыльями, тоскуют, должно быть, по воле, ибо давно не звучал и до сих пор не звучит зовущий в высоту молодецкий посвист. Они, недоразвитые и безмятежные, есть в нас, но мы и сами почти забыли о них, живя мелкими заботами и затухающими порывами.

Нетрудно понять, почему писатель и просветитель Валерий Ганичев прельстился многогранной и многотрудливой личностью писателя и просветителя Андрея Болотова. По полной и безоговорочной отданности Отечеству, частью по роду деятельности, по талантам - они в близком родстве. Сыны России. Разные времена, разные условия, другая "повестка дня", но та же самая необходимость жертвенного служения, та же нужда в доводах, примерах, то же радетельство о родном. Те же самые "Русские версты" (название одной из книг В. Ганичева), отмеривающие вершины, бездорожье и вечную потугу нашего исторического пути.

Стало быть, есть люди и в наше время. Мало, мало, надо неизмеримо больше, однако же хвала и тем, кто есть.

Что же касается этой книги, можно с уверенностью сказать: по автору и герои, по героям и автор. Из россов непобедимых.

Валентин Распутин

http://www.voskres.ru/literature/library/rasputin6.htm

Загрузка...

Организации, запрещенные на территории РФ: «Исламское государство» («ИГИЛ»); Джебхат ан-Нусра (Фронт победы); «Аль-Каида» («База»); «Братья-мусульмане» («Аль-Ихван аль-Муслимун»); «Движение Талибан»; «Священная война» («Аль-Джихад» или «Египетский исламский джихад»); «Исламская группа» («Аль-Гамаа аль-Исламия»); «Асбат аль-Ансар»; «Партия исламского освобождения» («Хизбут-Тахрир аль-Ислами»); «Имарат Кавказ» («Кавказский Эмират»); «Конгресс народов Ичкерии и Дагестана»; «Исламская партия Туркестана» (бывшее «Исламское движение Узбекистана»); «Меджлис крымско-татарского народа»; Международное религиозное объединение «ТаблигиДжамаат»; «Украинская повстанческая армия» (УПА); «Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона» (УНА - УНСО); «Тризуб им. Степана Бандеры»; Украинская организация «Братство»; Украинская организация «Правый сектор»; Международное религиозное объединение «АУМ Синрике»; Свидетели Иеговы; «АУМСинрике» (AumShinrikyo, AUM, Aleph); «Национал-большевистская партия»; Движение «Славянский союз»; Движения «Русское национальное единство»; «Движение против нелегальной иммиграции»; Комитет «Нация и Свобода»; Международное общественное движение «Арестантское уголовное единство».

Полный список организаций, запрещенных на территории РФ, см. по ссылкам:
https://minjust.ru/ru/nko/perechen_zapret
http://nac.gov.ru/terroristicheskie-i-ekstremistskie-organizacii-i-materialy.html
https://rg.ru/2019/02/15/spisokterror-dok.html

РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.
Комментарии
Оставлять комментарии незарегистрированным пользователям запрещено,
или зарегистрируйтесь, чтобы продолжить
Введите комментарий
Валентин Распутин
За веру, народ и Отечество
Беседа, не утратившая актуальности
23.03.2015
Родина наша! Мужайся, стой, крепись и одолей!
Его слово к народу на страницах «Советской России»
19.03.2015
Три яблока из Парижа
Школа, из которой вышла большая литература
16.03.2015
Все статьи Валентин Распутин
Последние комментарии
Факты из истории города на Неве
Новый комментарий от Русский Сталинист
21.01.2021 11:27
Тульский Ордена Ленина Императорский оружейный завод
Новый комментарий от Русский Сталинист
21.01.2021 11:19
Создаётся лево-консервативная коалиция
Новый комментарий от Александр Васькин, русский священник, офицер Советской Армии
21.01.2021 11:07
Прививка: день второй
Новый комментарий от Коротков А. В.
21.01.2021 10:05
Как относиться к вакцинации?
Новый комментарий от Валерий
21.01.2021 09:46
Две эпидемии: биологическая и информационная
Новый комментарий от Наблюдатель
21.01.2021 09:16