Мощно звучит: Пряслины – точно колокол гудит.
Он и гудит, впрочем, идёт война, разрушающая воздух жизни и созидания, идёт война, и жизнь северного села подчинена усложнённым условиях, навязанным ею.
…ранение было тяжёлым, но Абрамов выжил: чтобы живописать жизнь, пропущенную через призмы опыта и дара.
После госпиталя, летом 1942 года во время отпуска по ранению он оказался в родном краю: и то, как мощно и трудно пришлось бороться крестьянам, крест гнетёт, за урожай, запомнил на всю жизнь.
Книга сложилась позже: первая книга Абрамова «Братья и сёстры», ставшая началом тетралогии о носителях мощной фамилии – Пряслины.
Кругло ложились фразы.
Деревенская жизнь мнилась внешне простой, внутренне наполненная такою сложностью, что густота плазмы её широко заполняла страницы конфликтами, трудом и радостью, всей симфонией бытия.
…в бывшей церкви клуб, собрание стихийно; этапы крестьянской работы будут показаны поэтапно, и правда выступает отдельной героиней…
Интересно, как – от книги к книге язык густел, словно лава застывала, и теперь орнаменты её созидают хребтообразный метафизический узор.
Язык романа «Дом» отличен от языка «Братьев и сестёр», хотя это – абрамовский язык, со всеми его характерностями, с хлебностью его и своеобразной поэтичностью.
Даже – пафосностью.
Хотя философский пафос книг Абрамова – единство народа: оно и само гудит порой, как колокол: сложное и тяжёлое, земляное.
Самый семейный роман – «Дом».
Пряслины – с характерами и сутью понимания бытия – раскрываются внутри «Дома»…
А – колхозники пьют.
Да, пьют, без сладкого этого яда забвения невозможно выдерживать будет пуды жизни.
Абрамов далёк от идеализации.
Он жёсток, хотя и нежен: ведь речь о семье, а тут объединение нежностью незримо и обязательно.
Судьба калила Михаила Пряслина: горяч, за правду стоит, как понимает.
Открестится от сестры, посчитав – опозорила.
Рано и со статьёй выступил Абрамов – против лакировки деревни; боец был вообще – и за столом, и в жизни; и исследования свои о литературе писал – на хорошем темпераменте, сильно, никогда не играя.
Насколько жизнь всерьёз – знал.
А – деревню чувствовал так, что вибрировала постоянно раскалённая нить совести, и нежность проходила по ней током.
«Пелагея».
«Безотцовщина».
«Деревянные кони»…
Тёртые тома его сложились в своеобразный свод: от земли до небес, и тайное тепло, овевающее книги Абрамова, словно свидетельствует о скрытой религиозности, представленной ощущением вечности.
