Шекснинские бывальщины

Часть третья

0
150
Время на чтение 34 минут

 

Часть первая

Часть вторая

 

 

ВОСКРЕСЕНИЕ НА ШЕКСНЕ

Шёл 1933 год. Вот уже долгая голодная и холодная зима за плечами, март наступил. Солнечным деньком ехал Степан из леса с ветками на коровник. Видит – председатель к нему бежит, кричит издали:

– Степан! Зайди сейчас ко мне!

 Слез неспеша с саней, обмёл валенки на крыльце, зашёл в контору к председателю. А тот:

– Степан! Вот телеграмму тебе свояк из Череповца прислал.

 И замолчал, будто слова в горле застряли. Взял молча Степан клочок бумаги и прочитал:

– Ваш сын Анатолий умирает от воспаления лёгких в больнице. Срочно приезжайте. Иван.

Степан опустил голову, постоял молча да так и пошёл ни слова не говоря на улицу.

Слух раньше его принёс в дом страшную весть. Дочери-подростки плакали, маленький Коля им вторил, Володя сидел под иконами, уткнувшись головой в руки. Надежда с потухшими серыми глазами на красивом тонком лице уже собиралась в дорогу. Кому же, как не матери, быть рядом с сыном в последние минуты его жизни!  В избу начали собираться родственники и соседи. Решили, что повезёт Надежду в город её брат Андрей, а Степан останется дома с детьми и хозяйством.

До города было вёрст шестьдесят, но мартовская дорога уже сильно растаяла и превратилась в рыхлое месиво, поэтому добрались до Череповца только на следующий день к вечеру. В приёмном покое городской больницы ей холодно сказали:

– Ваш сын умирает, но посторонним вход воспрещён. Карантин.

Как ни умоляла врача, как ни плакала – не дали побыть матери у постели умирающего сына! В изнеможении устроилась она в коридорчике на полу, ожидая утра и страшных вестей. Сердце замерло и, казалось, превратилось в лёд … Рано утром вышел врач, поморщился и сказал, глядя в сторону:

– Ваш сын умер в двенадцать часов ночи. Можете забрать тело.

Хоронить Анатолия повезли в деревню. Весеннее солнце беспощадно слепило глаза, снег за прошедшие сутки почти полностью стаял с дороги, и лошади, всхрапывая и кося глазом, с трудом тащили тяжёлые дровни с гробом. К вечеру, совсем выбившись из сил, завернули к дому, стоящему на окраине деревни недалеко от Шексны, покрытой набухшим, потемневшим льдом. Тревожный ветер гулял на просторе речных далей, безжалостно рвал и теребил ветви прибрежных ив, берёз и тополей.

Робко постучал в двери кнутом Андрей. Через минуту в окно выглянула немолодая женщина, осмотрела внимательно Надежду с братом, дровни с гробом и пошла открывать двери. Вошли в избу, перекрестились на образа и перевели измученный взгляд на хозяйку. Та всё поняла, и когда, наконец, Андрей выдавил из себя фразу:

– На санях не добраться. Надо за телегой ехать … – она тихо ответила:

 – Гроб на дровнях поставим в сарай, там  у нас теперь чисто. А ты, милая, пока у меня поживи. Даст Бог, мужик-от скоро с телегой вернётся.

Андрей быстро распряг лошадь, попоил, покормил её сеном и, не дав как следует отдохнуть ей и себе, в ночь отправился верхом дальше.

Надежда, казалось, с трудом понимала, что вокруг происходит. Она на всё смотрела с мёртвым равнодушием. Мария, так звали хозяйку, ни на минуту не спускала с неё глаз, нянчилась с ней, как с ребёнком. Прошли ещё сутки, в течение которых Надежда просидела у окна, неотрывно глядя на реку. На попытки хозяйки разговорить её, заставить вместе поплакать и облегчить тем ношу непомерного горя, она или отмалчивалась, или говорила всегда одну и ту же фразу:

– Паренёк-то мой учился в городе, холодал и голодал, вот и помер.

На второй день утром, когда Мария уходила за водой на колодец и немного задержалась с любопытствующими соседками, объясняя им, кто и зачем у неё остановился, Надежда вышла из дома и быстро пошла по тропинке к проруби. Мария с высокого берега издали увидела её, бросила вёдра и кинулась за ней. Догнала у самой кромки чёрной полыньи … Чтобы не вспугнуть, тихо подошла сзади и ласково взяла за руку:

– Надя! Вспомни о своих деточках! Ведь их у тебя ещё четверо! Не осироти бедных.

Надежда вздрогнула, словно просыпаясь, неимоверным усилием заставила себя отвести непослушные глаза от бездны и посмотрела на плачущую Марию. А та ей опять:

– Пойдём, милая в дом, погреемся чайком.

Послушалась как-то бессознательно и почти равнодушно, побрела назад. Вернувшись в дом, Мария посуровела и сказала Надежде проникновенно:

– Велико твоё горе, матушка! Но вспомни Богородицу и её слёзы у креста распятого Сына!

После короткого молчания продолжила:

– А сынка своего отпоёшь в церкви, как приедете. И возьмёт Христос к Себе твоё невинное чадо. Только молись Спасителю.

Надежда начала едва заметно оживать, взглянула на иконы, рука сама начала креститься по давней, тысячелетней привычке всех русских женщин. Из глаз полились слёзы – и обе женщины, упав перед образами, тихо заплакали. Впервые за все эти страшные дни…

Ещё одни сутки миновали. Как родная мать, выхаживала Мария свою незваную гостью. Слёзы сменялись разговорами, в которых в основном говорила хозяйка, а гостья только слушала и лишь изредка что-то отвечала. Наконец, христианское смирение кроткого сердца Надежды победило открывшуюся перед нею бездну отчаяния.  Она нашла силы встретить приехавшего на телеге мужа. Твёрдо стоя на ногах, нашла слова, чтобы смягчить первый страшный удар встречи мужа с мёртвым сыном.

Вернулись в родную деревню и похоронили юношу на заречном кладбище, недалеко от церкви, в которой его и отпели, как отпевали до этого всех  его предков последние триста лет.

 

О Б Е Т

         Шёл неспокойный 1905 год. Второе лето подряд было дождливо и холодно. Деревня Высоково, хоть и стоял