Огромная беда русской поэзии современной России даже не в тотальной невостребованности, а в системной маргинализации её в целом и гражданской лирики, в частности.
Если ты поэт и гражданин, то твой удел – куцые социальные сети, тетрадки стихов за свой счёт дикими тиражами аж в сто экз., кои ты раздаришь друзьям и знакомым, а может даже презентуешь чиновникам (они их читать и, упаси Боже, продвигать точно не станут).
Потолок нынешнего поэта – публикация в сборнике, журнале или в газете, что тоже никак на его нечастную судьбу повлиять не сможет. Единицы находят профессиональные ниши в песенном или детском творчестве. Остальные живут с худшей из всех возможных для творческого человека фрустрацией – хронической культурной невостребованностью.
В частных разговорах многие признавались, мол, лучше бы 37-й год и репрессии – было бы понятно хоть, за что. И это понятно: пусть лучше прочтут после смерти, нежели гарантированное забвение при жизни. На этом фоне параллельно идет тотальная профанация. Даже эстраду не беру: там дешёвые тексты – естественная норма.
Пример: на фоне трагедии в "Крокусе" взлетело несколько по форме поэтических текстов на злобу дня. Да честные, выстраданные и правильные тексты формата, обозначенных словами Михаила Булгакова, вложенным им в рот Ивану Бездомному: "Взвейтесь!" да "развейтесь!" – голимая графомания с пошлыми глагольными рифмами.
Что делать?
Ничего.
Вот я не вижу здесь никакого решения. Начинать российской власти сегодня резко разворачивать культуру (кинематограф, театр, премиальную литературу и далее по списку) из традиционного либерального в сторону патриотического дискурса – означает начать гражданскую войну. Наша власть делает всё это мягче: посредством демонстрации проблем вхождения "не в ту дверь". Очень взвешенное и правильное решение.
Нам же остаётся читать Поэзию с большой буквы, развивать поэтически вкус и понимать, чем стихи отличаются от рифмованных текстов. Рекомендую в качестве примера стихотворение Андрея Широглазова, он же на фото.
МЕГЕТСКИЙ ТОПОЛЬ
В Сибири кедр вместо абрикоса,
Сосна кривая чертит знак вопроса,
Алеет многоточие рябин,
Черёмуха неспешно, но с надсадом,
Размашисто растёт за палисадом,
А за забором – тополь-исполин,
Реликтовый, как «Бархатное» пиво,
Проживший век в сетях инфинитива
(спилить? обрезать? или пусть стоит?),
Он помнит всё: меня на нижней ветке,
Котов, коров, отца на табуретке
И неба августовского рапид:
Паденье звезд, движение галактик…
И как итог моих фольклорных практик –
Частушечные выверты стиха.
И шелест тополиный за спиною…
Он раздражён. Он недоволен мною.
И я слезаю с крыши. От греха…
Он был живым в моем привычном мире,
Как, в общем-то, всё прочее в Сибири:
Отроги гор, Байкал и Утулик.
Они со мной беседовали редко.
А вот моя излюбленная ветка
Прекрасно понимала мой язык.
Я изливал художествами душу.
А тополь не мешал. Он тихо слушал,
Укрыв меня листвою от вранья,
Что разносилось из открытых окон.
И я, в его укутываясь кокон,
Входил под свод иного бытия…
Там мой ответ не требовал вопросов,
Там жили рядом Гоголь и Амосов
(Пока - слова, инфаркты - впереди.. ),
Там царствовали запахи и звуки,
Изящный слог и творческие муки.
И изредко любовные - в груди...
Я частью был реликтового древа.
Листва - направо и листва - налево,
Она шептала в такт моим стихам:
"Пиши, поэт! И вместе мы обрящем"...
Вот это в жизни было настоящим.
Всё остальное - вскользь и по верхам.
В Сибири тополь вместо кипариса.
В его ветвях - миндаль Вальпараисо,
Рябая синь лавандовых полей,
Старинный дух китайского фарфора,
Гитарное трезвучье ля минора
И ругань деревенских кобелей.
...Проживший век в сетях инфинитива,
Мой тополь умер гордо и красиво,
Со всей страной уйдя в небытиë.
Но если я в хибинской самоволке
Пишу стихи в купе на нижней полке,
То этот мир, разбившись на осколки,
Свершил предназначение своё.
25.03.2024 г. Поезд "Мурманск-Москва". Между Кандалакшей и Кондопогой.
Отдельное спасибо за целеуказание Лауре Цаголовой – одной из ведущих поэтесс нынешней России.
