Ясный весенний день. Передо мной на лавочке сидит улыбчивый полный пожилой человек. Кивает на молодую мать с коляской, проходящую мимо:
- Смотри, жизнь-то налаживается.
У этого улыбчивого Владимира пять лет назад погибла внучка. Ей оторвал голову осколок снаряда, прилетевшего во двор.
Ее звали Света Агабабьянц, ей было одиннадцать лет, 5 ноября 2014-го она была во дворе своего дома с бабушкой Горячевой Ирой - и их обеих убило. Это было в Кировске, в маленьком прифронтовом городке, где сейчас происходит оглушительная весна и мы сидим с дедушкой, похоронившим внучку.
- После этого я и отправил внуков - кого в Россию, кого на Украину, - бесхитростно говорит он. - А сам остался. Тут же люди моей профессии нужны были.
Он эмчеэсовец. Газовщик. Из вот тех самых супергеройских ребят, которые приезжали на обстрелы и прямо под огнем заделывали дыры в газовых трубах, которые здесь почти везде идут по поверхности.
Владимир совсем не похож на супергероя. У него полосатая футболка под синей форменной курткой, седые короткие волосы, он щурится на солнышке и улыбается.
- Бывает, стреляют - разобьют газовую трубу, поначалу, когда по городу стреляли, то осколки везде летели, хаотично. Ну и мы приезжаем. Иногда сразу после обстрела, иногда так получалось, что обстрел еще не закончился, а мы уже приехали. Но больше полусуток город без газа никогда не оставался, - рассказывает он.
Их тогда - эмчеэсовцев - в городке было человек двадцать всего.
- Было так, что военные кричали: уезжай! Приходилось быстренько чинить.
О работе он рассказывает с улыбкой.
Когда о внучке - голос становится свинцовым, тяжелым, и лицо тоже свинцовым.
- Да что вы из меня героя делаете? Я же не боевой командир. Мое дело быстренько трубу починить и уехать.
Последний раз быстренько чинить и уезжать приходилось в сентябре 2018 года, когда был обстрел Кировска. В последнее время по самому Кировску снаряды не прилетают - зато слушать обстрел приходится каждый день. Поселок Донецкий, поселок Голубовка - городок окружен прижавшимися к нему поселками, в которых уже идет война.
- Вы верите в лучшее? - спрашиваю я.
Усмехается.
- Без веры человек не может жить. Будет лучше. Хотя для молодежи, наверное, тяжело - она вернулась, молодежь... Вообще, война - это тяжело. К войне все плохо относятся. А уехать... Мне вот уже поздновато уезжать. В девяностых на заработки уезжал в Россию. Сейчас уже, наверное, никуда не поеду.
- Даже если Украина зайдет? - уточняю я.
- Даже если Украина... Нет, ты не думай. Мы с ними никогда не помиримся. Мы ведь детей хоронили. И они тоже. Этот народ разъединился уже точно.
Он снова становится весь свинцовый.
- Когда ребенка хоронишь без головы - а мы ее без головы хоронили, я голову так и не нашел, - телевизору уже не веришь. Не веришь их пропаганде - мол, один президент хороший, другой плохой. Ничему не веришь.
- А если Россия вас бросит? - спрашиваю я. У меня такая профессия - задавать гадкие, неудобные вопросы. - Что тогда?
Этот пожилой улыбчивый эмчеэсовец отмахивается.
- Да никто нас не будет бросать.
Он много жалуется - на цены на продукты в магазинах, непосильно высокие, «московские», говорит он, на газовый котел, который стоит сорок тысяч рублей, на маленькие зарплаты. Россию он в этом не винит, только местные власти. Его запаса доброты, наверное, хватит, чтобы нагревать Кировск, если все-таки сломаются зимой все газовые трубы.
- Война прекратится рано или поздно, - говорит он. - Либо мы победим, либо как-то договорятся мирным путем.
- Сколько человек - ну, гражданских - погибло за пять лет войны в Кировске (в этом маленьком цветущем Кировске), - спрашиваю я.
- Сорок пять, - отвечает он.
