Вместо введения. Я вспоминаю монаха, довольно много лет тому назад проведшего небольшую экскурсию по некоему дивному монастырю группе молодых и «зеленых» ребят, которые тогда находились в известном состоянии юношеского поиска. Мы с воодушевлением внимали ему – ведь с человеком в подряснике тогда пообщаться вот так вот лицом к лицу доводилось редко, а он сам вызвался на дело, заметив, наверное, что мы проявляем интерес. Увлекательно поведал об истории и о том, как тут все устроено, показал виды с разных точек. Было красиво. А в конце рассказал о себе: мол, жена умерла, сам он уже тогда стал пожилым, близких людей не было, ну и решил в монастырь. «В общем, я верю в Бога, но я не фанатик» - умиротворяюще подытожил он.
Врезалось тогда вот это резюме. Ведь интерес к Православию подогревался у нас совсем другим – что это нечто неотмирное, некий поразительный выход из тупика, который меняет ВСЕ! А тут вроде бы зрелый, сделавший столь решительные шаги в сравнении с нами человек делится совсем иным опытом – опытом умеренного, и, как бы сказали некоторые, «рассудительного» отношения к вере.
Кажется, он хотел нам сказать примерно следующее: не беспокойтесь, то, что вы видите и с чем знакомитесь, не заставит вас серьезно менять свою жизнь. Так что просто получайте удовольствие и откройтесь вот этому новому.
Об ускользающем содержании. Кто из людей, старающихся жить серьезной жизнью, и особенно из церковных не ловил себя на лицемерном качестве жизни?! Течение такой жизни ограничивается лишь формами, а содержание окружающей действительности ускользает.
Вот, ты … хвалишься Богом, и знаешь волю Его, и разумеешь лучшее, научаясь из закона, и уверен о себе, что ты путеводитель слепых, свет для находящихся во тьме, наставник невежд, учитель младенцев, имеющий в законе образец ведения и истины: как же ты, уча другого, не учишь себя самого? Проповедуя не красть, крадешь? говоря: "не прелюбодействуй", прелюбодействуешь? гнушаясь идолов, святотатствуешь? Хвалишься законом, а преступлением закона бесчестишь Бога? (Рим. 2:17-23).
Вот, один человек может считать себя хорошим семьянином, любящим супругом, внутренне любоваться красотой своей семейной жизни, но придя домой и обнаружив невымытую женой посуду, возмутиться, и до времени не заметить в этом никакого противоречия, полагая повод достаточно серьезным. Другой из внутреннего стремления быть хорошим, добродетельным человеком – совершать множество дел милосердия и вроде бы альтруистской помощи окружающим, но однажды разглядеть, сколь зависим он от одобрения и похвал, от их восхищения его деятельностью и с ужасом понять, что без этого мотивирующего внимания, пожалуй, всей этой деятельности бы и не было.
Переступая порог Церкви, осознаем ли мы, сколь узок путь и сколь тесны врата, ведущие к подлинной жизни (Мф. 7:14)? И что немногие их находят? Ужасаемся ли мы этим буквальным характеристикам действительности, которые были озвучены Господом именно в среде иудеев – то есть, малой группе правоверных людей, если сравнивать ее с окружающим океаном язычников? Так что если и мы считаем себя христианами, то уверены ли, что нашли? В свете таких вопросов очевидной становится опасность любых грез о земной Церкви как о сообществе «вероятно спасенных». Спасенных в силу почти только церковной принадлежности, самоназвания христианином, в силу обрядовости. Нет, сообщество думающих так церковных людей напоминает сборище фарисеев, благодарящих Бога за то, что они не как прочие люди (Лк. 18:11).
От переступающего церковный порог требуются горячая жажда богообщения и непрестанное напряжение в поиске Господа (Мф. 11:12). При ослаблении в таком поиске и в подвиге почва уходит из-под ног еще стремительнее. Христианство обессоливается. Величайшая святыня оказывается бездейственной, и больше того: человечеству становится трудно ее разглядеть сквозь окружившую толпу почитателей, не освятившихся и не воспринявших ее. Отдаление от святыни преумножает религиозный скепсис, укрепляет неверие. И горе людям, взявшим ключ разумения, которые с его помощью сами не вошли, – ведь своей бессмысленной толкотней они препятствуют сделать это другим (Лк. 11:52). Так христианские истины, книги, храмы, установления сами по себе остаются лишь пустыми формами, на которые извне реагируют равнодушием, досадой и даже хуже.
Сколь поразительно, что русский народ не вернулся в большинстве своем в Церковь, хотя для этого были все предпосылки в начале 1990-х годов! В чем же дело? Разумеется, огромную роль в новейшей судьбе России сыграла пропаганда растления и разврата, не встретившая почти никаких препон со стороны имеющих такую власть. И каждый конкретный человек, проявляющий хоть малое равнодушие к Благой вести, несомненно лично виновен в своем падении. Но почему христианство «мельчает»? В чем вызов и угроза нашего времени? Почему одна за одной закрываются в России семинарии, а в других учатся горстки людей? Необходимо внимательно осмыслить эти вопросы и ответить себе на них, потому что это не просто статистические факты, а поистине знамения времен (Мф. 16:3), адресованные лично каждому из нас.
Пища, которая не усваивается. Если человек допускает хотя бы мысль о бытии Бога, то такому тварному и бренному человеку естественно прилежит трепет просто в силу органической сущности Бога как Абсолюта. Ведь бесконечно более ничтожные сущности наподобие электрического тока требуют от нас серьезной предосторожности в обращении, и это понятно каждому. Бог же добрый и любящий – на чем сегодня делают сильный акцент – всегда остается таким Абсолютом, Богом.
Хорошо работать, то есть, служить Господу, но только со страхом. Большое утешение радоваться присутствию Божию, но оно неотделимо от трепета (Пс. 2:11). Недаром Церковь настойчиво и часто предупреждает нас о рисках притупления страха Божьего! Нет страха – небосвод души покрывается непроницаемыми тучами, истончается сообщение человека с Богом. Остаются все формы, остаются привычки и инерция мышления, ритуалов, остается внешняя видимость, но ускользает смысл христианской веры – богообщение. Отсыревшие спички. Мало следить за тем, чтобы коробок всегда был в кармане.
Разумеется, Православие – это не сумма правил, не религия обрядовости, не обширные знания и не завораживающая мудрость. Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога (Ин. 17:3). На взгляд совне – укомплектованность полная: формальная свобода Церкви, Таинства, иерархия, множество храмов… Однако усугубляющиеся ужасы, апостасия, нелепый церковный модернизм, экуменизм и тому подобное являются ясными симптомами ускользающего содержания. Равно и невостребованность христианства со стороны огромного числа русских людей изобличает выветривание духовности при одновременной удовлетворенности формами.
И чтобы протестировать свое собственное состояние, христианину стоит по-новому прочитать при очередной подготовке к встрече с Господом в Таинстве Евхаристии полагающиеся молитвы, например, слова «от них же первый есмь аз». Ощущаем ли мы себя такими, наши ли это слова, как и все остальные покаянные молитвы Церкви? «Мытаря покаянию я не поревновал и блудницы слёз не стяжал, ибо от слепоты душевной нерадею об исправлении, но Твоим милосердием спаси меня, Христос Бог, как Человеколюбец» (тропарь по одиннадцатой кафизме).
Распознать свое время. Христиане знают, сколь коварен и хитер враг рода человеческого. И как неожиданно меткими и выверенными бывают его удары по Церкви – тоже хорошо известно из истории.
Так по первости не придавали значения учению и деятельности некоторых древних еретиков. Так на Руси длительное время не замечали и не разоблачали жидовствующих. Если нормативные порядки соблюдены, то как часто благое сопротивление вкрадывающемуся злу бывает воспринято как бунт против этих порядков, а равно – против их законных блюстителей! Так заблуждались многие наши будущие новомученики и исповедники архиереи, рассчитывая на компромисс с большевиками.
И нынче диавол не тратит сил понапрасну. Не так часто сегодня можно столкнуться с серьезной и напористой критикой догматических истин, отраженных в православном Символе веры. Немногим пока доводится и испытать муки за именование себя христианином (конечно, если ты «не фанатик»). К подобным историческим вызовам у Церкви сформировался своего рода «иммунный ответ».
Но положение нашей веры, а следовательно, и всего человечества все же выглядит более шатким, нежели в исторические времена. Поистине в профанации веры, в «православии форм» сокрыто целое множество ядовитых ересей, но этот яд распознается лишь сердечным чувством, а не на уровне нормативов, которые никем и не оспариваются. Носитель такой «профанированной веры», например, подобен противникам свт. Григория Паламы – варлаамитам, утверждавшим полную трансцедентность Божества для человека, с последующей неизбежной перефокусировкой с небесного на земное. Но такой веры в Церкви никогда не существовало.
Как говорил блаженной памяти иеромонах Серафим (Роуз), сейчас гораздо позднее, чем мы думаем. Так что христианству и Церкви угрожает смертельная и – увы – в достаточной степени не распознанная опасность стать «никому не нужными» кроме, разве что этнографов, да культурологов. Однако какое количество людей сегодня с трепетом осознают это и сопротивляются, обращая ко Господу слезные вопли об избавлении?
В глубину! Уныние ложного «православия формы» заключается в том, что оно является лишь чем-то новым в той же самой жизни человека. Проповедь Православия как (страшно это говорить, но все же для ясности мысли используем такой фразеологизм) «субкультуры» напоминает собой уговоры какой-нибудь дряхлой бабушки сходить в поликлинику, исполненную бюрократизма, когда она уже отрешилась от жизни и ничего не хочет. Трудно ее убедить, но если и сходит – ничего не изменится.
Между прочим, если бы Православие было таким, если бы оно являлось лишь надежным основанием личной и общественной жизни и источником некоего утешения, то это было бы ярким свидетельством, что никакого бога нет. Но Он есть, и оттого святая Православная вера не может ограничиваться лишь земным измерением, не может протекать на поверхности, не поддается восприятию без критического напряжения и не является действенной для не имеющих страха Божия людей.
Река мельчает. Кажется, многие с этим уже смирились и удовлетворились таким положением дел. Как повернуть все вспять? Что сделать, чтобы остановить нечуствие к святыне и профанацию священного? Как возвратить сердца отцов детям (Мф. 1:17)?
Прямой долг каждого христианина – хранить личное благочестие в непоколебимой верности заповедям Божиим и Священному Преданию. Каждый человек и все человечество доныне и до конца времен приглашаются войти в вечную жизнь, взять ее даром и даром получить спасение.
Вспоминается эпизод из интервью приснопамятного митр. Амфилохия (Радовича), своей жизнью явившего светлый пример подобающего сопротивления злу в современном мире. Владыку спросили: «как реагировать на эти вызовы Церкви и христианству? Что мы должны внутри себя изменить? Что делать?» Он ответил: «то, что я услышал от одной русской юродивой Нины много лет назад на Смоленском кладбище в Санкт-Петербурге. Она мне тогда пророчески сказала: «В глубину, батюшка, в глубину!»» («Новому мировому порядку мешает Православная Церковь Христова» / Православие.Ru).
Диакон Павел Панов, юрист, православный публицист
/Митрополит Тихон.jpg)
