Представленный текст — это не просто историческое эссе, а манифест, проводящий резкую цивилизационную демаркационную линию между «миром православным» и «западным христианством». Предлагается концепция, в которой инфернальные явления современности (на примере «острова Эпштейна») являются не случайным сбоем системы, а логичным продолжением многовековой европейской традиции подмены сакрального светским, а духовного — политическим.
1. «Остров» как архетип западной эсхатологии. Это не просто метафора. Это квинтэссенция абсолютного отчуждения «избранных» от человеческого рода, от его законов и морали. Это заповедник новой сакральности, где растабуировано всё, что делает человека человеком. Это зона безнаказанности для человеческого подполья, выпущенного на волю, — с его чудовищными страстями и кровавыми фобиями. «Острова Эпштейна и Ватикана» в данном контексте — это топосы, где власть (финансовая или церковная) окончательно сбрасывает маску морали. Они являются материализацией «человеческого подполья» Достоевского, которое на Западе получило не только свободу, но и институциональную защиту. Тотальность и откровенная адская природа «культа Эпштейна» сумели шокировать даже «цивилизованный» мир, давно, казалось бы, привыкший ко всему. При этом наивно утверждать, что «секта Эпштейна» и есть то самое «мировое правительство». Хотя в любой мутной жиже рыбак всегда найдёт, чем поживиться, — будь то охотник за властью или агент влияния...
2. Подмена евангельского идеала политической экспансией. Так ли новы эти инфернальные тенденции? История учит: большинство великих цивилизаций возводились на костях, орошались кровью и укреплялись огнём. Лишь с приходом христианских веков в мир пробился луч иного сознания: осознание того, что «тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей» (Ф.М. Достоевский). В этой вселенской битве за душу человеческую главным соблазном, самым действенным оружием сатаны всегда были власть и богатство. Недаром сказано: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Божие» (Мф. 19:24). Именно в горниле этих искушений проверяется, усвоил ли человек Божественные законы или лишь прикрывается ими. На западе и востоке христианского ойкумены извержения человеческого подполья происходили по-разному, на Западе они приняли форму вулкана, уничтожающего всё вокруг себя.
3. Нравственный цинизм и его корни. Для европейских Церквей (католичество и протестантизм) приоритетом стало не стяжание Духа Святого, не воспитание в человеке Богоподобного достоинства и вселенской ответственности, завещанных Богочеловеком, а борьба за власть над миром сим. Это привело к сакрализации насилия. Папство, а следом и протестантизм, погрязли в экспансии: инквизиция, костры еретиков и «ведьм», крещение огнём и мечом целых континентов. Крестовые походы были не паломничеством, а захватническими войнами, религиозные ордена формировались как ударные отряды для завоеваний, создавая свои государства.
Западное христианство, стремясь к глобальному доминированию, утратило свою сотериологическую суть (спасение души), превратившись в идеологический придаток государства и финансов. В этом «христианстве» с трудом угадывались новозаветные истины: ни подлинной духовности, ни справедливости, ни милосердия. Мистические прозрения одиночек оставались на обочине этой магистральной дороги к власти. Такая система неизбежно порождает «прейскурант на грехи» — индульгенции как способ легализации порока. Реестр индульгенций с таксами: за прелюбодеяние монаха — столько-то, за рождение внебрачных детей у настоятельницы монастыря — налог такой-то. Там, где нет внутреннего покаяния (исповеди), внешний закон (тариф) становится регулятором морали.
Таким образом, тотальная легализация разврата, захлестнувшая современный Запад при поддержке и благословении Церквей, имеет глубокие, многовековые корни. В Италии эпохи Возрождения «священнослужители содержат мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома, так что приходится неоднократно издавать декреты, запрещающие священникам “ради денег делаться сводниками проституток”, но всё напрасно. Монахи читают “Декамерон” и предаются оргиям, а в грязных стоках находят детские скелеты как последствия этих оргий. Тогдашние писатели сравнивают монастыри то с разбойничьими вертепами, то с непотребными домами… В церквах пьянствуют и пируют, перед чудотворными иконами развешаны по обету изображения половых органов, исцеленных этими иконами. Францисканские монахи изгоняются из города Реджио за грубые и скандальные нарушения общественной нравственности, позднее за то же из этого же города изгоняются и доминиканские монахи» (А.Ф. Лосев). Ничего, даже отдалённо напоминающего этот ад, русская церковная жизнь не знала.
В средневековом Иерусалимском королевстве, этом оплоте крестоносцев, царила полная деморализация: «Между отдельными княжествами не только не было солидарности, но они находились в крайней деморализации; нигде не было такого простора для интриг, честолюбия, убийств, как в восточных княжествах крестоносцев. Примером безнравственности может служить Иерусалимский патриарх Ираклий, который не только напоминал собой самых дурных римских пап, но во многом превосходил их: он открыто жил со своими любовницами и расточал на них все свои средства и доходы; но он был не хуже других; не лучше были князья, бароны, рыцари и духовные лица. Полная распущенность нравов господствовала среди тех людей, на которых лежали весьма серьёзные задачи в виду наступавшего грозного неприятеля» (Википедия. Третий крестовый поход).
Разврат, ставший системой, достигал своего апогея на самом верху: «Папа Александр VI (1431–1503), будучи кардиналом, имел четырёх незаконных детей… а за год до своего вступления на папский престол, уже будучи 60 лет, вступил в сожительство с 17-летней, от которой вскоре имел дочь… Современники сообщают также, что он сожительствовал со своей дочерью Лукрецией, которая также была любовницей своего брата Цезаря, и что эта Лукреция родила ребёнка не то от отца, не то от брата. Имели незаконных детей также и папы Пий II, Иннокентий VIII, Юлий II, Павел III; все они — папы-гуманисты, известные покровители возрожденческих искусств и наук» (А.Ф. Лосев).
Ватикан при первых лицах Церкви превращался в притон. Увеселительные празднества, где отравленный десерт был изысканным способом убрать соперника, стали обыденностью: «Папа Александр VI и его сын Цезарь Борджиа собирают на свои ночные оргии до 50 куртизанок… Он торговал должностями, милостынями и отпущением грехов. Ни один кардинал не был назначен при нём, не заплатив большую сумму. Александр VI умер, отравившись конфетой, приготовленной им для одного богатого кардинала. При Юлии II в Ватикане происходил бой быков. Папа Лев X был страстным охотником и очень любил маскарады, игры и придворных шутов… Широкое распространение получает порнографическая литература и живопись… В Ватикане при Льве X ставят непристойные комедии… причём декорации к некоторым из этих комедий писались Рафаэлем; при представлении папа стоит в дверях зала, и входящие гости подходят к нему под благословение… Нередко по политическим соображениям высшими духовными лицами, кардиналами и епископами, назначаются несовершеннолетние дети» (А.Ф. Лосев).
Фигура Балтазара Коссы, ставшего папой Иоанном XIII, затмевает любого гангстера. В юности — пират и разбойник, в зрелости — первосвященник. О нравственном обращении не могло быть и речи. Иоанн XIII, предаваясь любовным утехам, сделал своей наложницей собственную 14-летнюю внучку, предварительно соблазнив сестру и мать. Выдав внучку замуж за неаполитанского короля, он затем отравил обоих «любовным снадобьем». Апофеозом цинизма стал папский тариф на индульгенции: за убийство матери и отца — 1 дукат, за убийство жены — 2 дуката, за жизнь священника — 4, епископа — 9, за прелюбодеяние — 8, за скотоложство — 12 дукатов. Собор епископов низложил его, но и после этого он был оставлен епископом. Даже на фоне жестоких средневековых нравов Руси подобное святотатство невозможно вообразить.
Если таковы нравы князей Церкви, то каково было общество? В Европе Возрождения мораль пала настолько, что проституцию приходилось поощрять государственно. «В Риме в 1490 г. насчитывалось 6800 проституток, а в Венеции в 1509 г. их было 11 тысяч… Бывали времена, когда институт куртизанок приходилось специально поощрять, поскольку уж слишком распространился “гнусный грех”. Проституткам специально запрещалось одеваться в мужскую одежду и делать себе мужские причёски, чтобы таким образом вернее заманивать мужчин… Неаполитанский король Ферранте (1458–1494) внушал ужас всем своим современникам. Он сажал своих врагов в клетки, издевался над ними, откармливал их, а затем отрубал их головы и приказывал засаливать их тела. Он одевал мумии в самые дорогие наряды, рассаживал их вдоль стен погреба, устраивая у себя во дворце целую галерею, которую и посещал в “добрые” минуты. При одном воспоминании о своих жертвах он заливался смехом. Этот Ферранте отравлял в венецианских церквах чаши со святой водой, чтобы отомстить венецианской сеньории, предательски убивал нередко прямо за своим столом доверившихся ему людей и насильно овладевал женщинами» (А.Ф. Лосев). Европейские хроники Возрождения переполнены подобными описаниями садизма и разложения, тогда как в русских летописях мы не найдём ничего, даже отдалённо напоминающего эту клоаку.
5. Историческая неизбежность «островов». Если Ватикан эпохи Возрождения (Борджиа, Лев X, Иоанн XXIII) это место, где «отравленный десерт был изысканным способом убрать соперника», а монастыри сравнивались с «разбойничьими вертепами», то современные «острова» Эпштейна — лишь технологическая (цифровая и логистическая) версия тех же «садов наслаждений» для избранных. Разница только в декорациях: вместо Рафаэля, рисующего декорации к непристойным комедиям, — частные самолёты и камеры слежения.
Об исторических и метафизических причинах европейского грехопадения в моей книге «Цивилизационная катастрофа или преображение».
Пропасть между «двумя мирами». Невозможность подобного святотатства на Руси. Чтобы осознать пропасть между двумя мирами, достаточно одного вопроса: можно ли представить на Руси прейскурант на грехи? В Русской земле никогда не требовалось писать законы, чтобы штрафами пресекать разврат в монастырях, ибо не было там ни мясных лавок, ни кабаков, ни публичных домов. Невозможно, немыслимо представить, чтобы православный митрополит или патриарх вели ту жизнь, которая была нормой в Ватикане. Это противопоставление иллюстрирует разницу между западной юрисдикцией (внешнее регулирование греха) и восточной икономией (внутреннее преображение).
Ещё один характерный штрих к портрету европейской «цивилизованности»: «В начале XIII века в Европе было 19 тысяч лепрозориев. В них не лечили, туда запирали. Разгул болезней не должен удивлять: в тогдашней Европе не было бань» (А.Б. Горянин). Православная Россия всегда хранила традиции не только телесного, но и духовного омовения — покаяния и чистоты. Баня становится символом гигиены духа, противопоставленной европейской антисанитарии души.
На этом стояли, стоим и будем стоять! Этим и победим! Это не просто патриотический лозунг. Это концентрированное выражение эсхатологической надежды: духовная чистота и соборность, сохранённые в православной традиции, как единственный заслон против окончательного скатывания мира в «ватикано-эпштейновскую» бездну. Победа видится не только в военной или экономической мощи, а в сохранении того самого луча иного сознания, который был явлен миру с приходом христианства и сохранён на Востоке.
Таким образом, выстраивается цивилизационная антитеза: Запад: Власть над миром (политика, деньги) → Моральный релятивизм → Легализация греха (индульгенция/тариф) → Создание «островов» безнаказанности для «избранных» (Ватикан, Эпштейн) → Духовная смерть. Россия/Православие: Стяжание Духа (вера, совесть) → Моральный абсолютизм → Покаяние и очищение (баня/омовение) → Соборность и борьба с «подпольем» → Духовная жизнь.
Виктор Владимирович Аксючиц, философ, публицист, общественный деятель
