Святороссия

Размышляя о многострадальной русской истории, нельзя не замечать, что основным «экспортным» продуктом русской цивилизации, свободно распространяемым по всему миру, являлась вовсе не пушнина, рыба или древесина, и тем более не уголь, нефть, газ или якутские алмазы, а именно святость, причём как в натуральном виде (святые подвижники), так и в изображающем их (иконопись).

Святость – сокровищница чистого духа, его наиболее весомый, хотя и абсолютно не видимый, и, более того, не ощущаемый никакими органами человеческих чувств, духовный концентрат, не поддающийся никакому измерению себя в ширину, высоту и глубину, а, следовательно, и какому бы то ни было статистическому анализу.

Доселе совершенно не известно, как таимая на груди бумажная иконка и в страшные секунды обращённая к изображенному на ней святому или Иисусу Христу молитва способны отводить смерть и подступающую беду, врачевать от пагубных привычек и нездоровья, даруя обращающемуся за святой благодатью полную душевную свободу и умиротворение посреди жизненных тягот.

О том, как мир ощущает святость ценнейшим ресурсом, свидетельствует уже один тот факт, какие вселенские масштабы приобрела торговля русскими иконами за рубежом уже в 1920-30-е гг.: по самым грубым подсчётам из России вынесло океанский поток икон – не тысячи, но десятки, если не сотен тысяч образцов русского духовного искусства. Удивительно, как даже после такого неслыханного ограбления и почти восьми десятков лет безбожия в России до сих пор остались бесценные иконы старого письма. Что же касается святости нематериальной, она за рубеж в чемоданах им контейнерах вывезенной быть не может, подобная родникам, бьющим на радость всем страждущим.

***

Пересобрать страну, отрекшись от любой западной и восточной ереси малобожия или полного безбожия, всё ещё можно, и Святороссия – самое желаемое её название. Только фундамент Православия и способен сегодня ввести страну в оставленное некогда ей русло великих побед, но для того, чтобы его невозможно было раздробить, он должен коваться на совершенно иным образом, чем прежде. Мало учредить Закон Божий, и мало даже поставить к управлению социальными процессами просвещённое священство – нужно, чтобы страна сама захотела вывернуться из многовекового невежества и ничтожества, а с помощью просвещённого духовенства и светских подвижников отыскать ключ к возвышению над своим состоянием…

Для того, чтобы опамятоваться, достаточно вспомнить, сколько горя принесли нам именно еретические социально-политические учения, то слишком оторванные от земли, то наоборот, зарывшиеся в неё с головой. Кровавые бунты, для обозначения которых победившие в них придумали эвфемизм «революция», не случились бы с нами и в нас, если бы Россия более чем столетней давности была достаточно христианизирована: ни рабочие, ни крестьяне, ни интеллигенты, ни городские мещане и купцы, и тем более армия просто не пошли бы за бунтовщиками, а сообща изгнали бы их обратно в их возлюбленную эмиграцию, не дав, прежде всего, низложить помазанника Божьего.

Причины отступления от Православия сводятся к тому, что на исходе XIX-го столетия из Русской Церкви стал улетучиваться некий бесплотный дух, за который люди веками шли на самую мучительную смерть. Тогда церковная жизнь стала в представлении людей чем-то сначала обыденным, автоматическим повтором давно пройденного, а затем уже аналогом назойливого приложения к основному бытию – некоторой специей, но будто бы уже выдохшейся. Когда же у людей стали варварски отбирать Церковь, многие пришли в себя и начали словом и делом сожалеть об утрачиваемом, но сделать им уже было ничего нельзя: храмы были ограблены, службы прекращены, а наиболее ревностные одиночки истреблены.

Сегодня нашей Родине дан второй шанс – вытоптанный и сожжённый дотла луг снова процвёл: преследователи Веры не догадались о незримом корне, связывающих русский народ со Христом, и не вывернули его из почвы, и не надрубили, и не сожгли.

Как же мы пользуемся этими плодами? Неуверенно, робко, преодолевая идеологические буреломы и откровенный саботаж светских атеистов, опирающихся на законодательство, вводим в Конституцию Божье Имя, в школах – «Основы православной культуры», а также заводим воскресные школы и православные гимназии, и как этого недостаточно, один Бог и видит.

***

Для понимания генезиса русской революции следует обратиться к отечественной истории рабочего движения, о котором у нас пытаются больше не вспоминать как о социальном феномене давно минувших лет. Меж тем, оно довольно удачно иллюстрирует сложные процессы, связанные с образованием новых сословий, таящих в себе ударную силу преобразований в желаемую некоторыми закулисными силами сторону.

Первые рабочие кружки в России были просветительскими и христианскими по сути (мало кто знает, что геральдика уже радикальной «Земли и воли» включала в себя крест, напоминающий мальтийский, а также рукопожатие, графически выглядящее вполне масонским, что довольно весомый аргумент в пользу всепроницающей силы символа, адаптируемого бунтовщиками).

Христианское просвещение заполняло духовный вакуум, образовывающийся между фабрикантом и наёмными служащими, лишёнными земли и собственности в крестьянском смысле, полностью зависимыми от милости хозяина, его воли платить им и заботиться о них. Пролетариат, ощутивший себя по сравнению с крестьянством ещё более беззащитным и бесправным, остро нуждался в том, чтобы уметь как минимум самостоятельно читать, считать и писать, а не платить втридорога за отстаивание своих прав ушлым адвокатам.

Воспринимая эту нужду, русский интеллигент и шёл в народ, в терминах тех лет – «садился на землю». Сельский учитель, врач, почвовед, письмоводитель и фольклорист 1860-1880-х гг. – подвижник стихийный, твёрдо убеждённый в провиденциальном характере своей миссии.

В городах сочувствующая народу интеллигенция организовывала кружки, арендовала помещения для собраний в духе идейных течений тех лет – народническо-демократическом. Теперь эти фамилии практически забыты – Михаил Бруснев, Дмитрий Благоев. Какое толкование эти люди давали Евангелию, русской поэзии и прозе, явлениям окружающей жизни, можно заключить по тому, насколько несправедливыми и антиевангельскими в целом им виделись основы Российской империи.

Стремительно радикализирующиеся рабочие кружки не справились, по сути, с главным вызовом времени – вместо того, чтобы сопутствовать Церкви в её стремлении сплотить общество, они пытались настроить своих подопечных на приближение «царства правды», уничтожения эксплуатации и слом сословий. Христос в их понимании несомненно был революционером, сокрушителем основ.

Здесь ничего не успели предпринять ни почивший в 1881-м году Достоевский, ни тем более Толстой, принявший радикализацию не просто как должное, но как совершенно законное желание свободы и справедливости (по влиянию и массовости «толстовские» кружки соперничали с марксистскими).

Упустила исторический шанс взять под крыло малых сих и несколько побледневшая в идейных бурях XIX-го века Церковь. Она самой своей природой не была предназначена для митингов, дискуссий и диспутов: истина для неё была и остаётся произнесённой раз и навсегда, и адаптироваться к эксцессам самопознания не смогла и не захотела. Её пытающаяся сохранять спокойствие и прозрачность мысли проповедь была отставлена политиканами как несовременная и беспомощная. В абсолютный ужас приводили священников собрания «Вольфилы» - вольного философского общества под руководством и Мережковского, и иных деятелей той поры, где вместо канонических трактовок затевалась модернизация Православия с налётом чудовищных перетяжек в духе и восточного, и доморощенного мистицизма.

Наряду со стремительным развитием сект, в том числе импортного образца, русское крестьянство и особенно пролетариат пережили взрывную эскалацию представлений о бытии. Жадно нахватанные из переводной литературы цитаты делались основами прежде не виданных ересей глобального масштаба. «Грядущий хам», не осознающий духа за буквой, сделался тем самым Големом, которым и предстояло сокрушить Империю. Им как тараном были пробиты бреши в укреплениях, воздвигнутыми властвующими сословиями на пути народа к преодолению незыблемости сословного уклада и наследственной передачи имущества от поколения к поколению.

Первые массовые рабочие организации возглавили вовсе не христианские просветители – «Южнороссийский союз рабочих» (1875, Одесса) – народник Евгений Заславский, «Северный союз русских рабочих» (1878, Петербург) – народовольцы Виктор Обнорский и Степан Халтурин, «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» (1895, Петербург) –  марксист, известный под именем Ульянова (Ленина).

Остановить стремительную радикализацию рабочего движения пытался Сергей Зубатов, служивший начальником охранного отделения Москвы. Он понял, чем грозит бесконтрольное распространение в Росси германских экономических идей, и начал формировать противовес им, организовав «Общество взаимопомощи рабочих механического производства», печатал брошюры, приглашал в качестве лекторов профессуру Московского университета.

Но даже для самых благих усилий время было катастрофически упущено: несмотря на первоначальные успехи в противостоянии радикалам, идея политического непротивления режиму не выдержала конкуренции с вульгарным упрощением, предпринятым легальными и нелегальными марксистами. В ситуации практически полной духовной неопределённости именно Зубатов фактически своими руками вырастит Георгия Гапона и тем самым обречёт русское рабочее движение на дальнейшую радикализацию.

Перед «атакующим классом» разверзлась бездна силового давления на власть, включая открытый террор, и главной целью русского рабочего движения стало уничтожение царствующей династии, насаждение новой бюрократии при цветистой риторике и поначалу тех же самых тяжелейших условиях труда, за исключением длины трудового дня и некоторых социальных благ.

***

Сегодняшняя Россия представляет собой царство поистине сюрреалистическое: провозглашая Православие отныне не запрещённым, оно явно пытается «не класть все орехи в один мешок», продолжая бравировать своей светскостью, не понимая, что именно в светскости и заключается причина сперва нравственной стагнации, а затем и духовной эрозии, разъедающей уже которое поколение подряд.

Лоскутное одеяло нашей страны сшито из вкраплений веры и таких же вкраплений безверия с явным преобладанием второго, и для того, чтобы только не то что приблизиться к образу Святой Руси, а начать хотя бы какое-то движение в этом направлении, придётся говорить о втором крещении главных сфер страны – образования, медицины и производства, но только на основе уже совершившейся христианизации исполнительной, законодательной, муниципальной и судебной власти, а также силовых ведомств – потому что любые сигналы (как и революции) распространяются у нас исключительно сверху вниз.

Христианизированная страна имеет куда большие исторические шансы уже потому, что ей начинают способствовать совершенно не постижимые порой даже живым, но оторванным от Веры умом, факторы, которые нельзя назвать иначе, чем Провидением и Волей Господней.

На пути к Святороссии придётся признать непреложным только одно: что христианство мы знали во всю историю лишь фрагментарно, и что настоящее христианство, полнокровное, исполненное великих возможностей, у нас ещё только впереди, и на этом витке самосознания мы уже не имеем права на нерешимость, лень и какое-либо извинительное или непростительное, но соскальзывание со столбовой дороги.

***

Христианское образование – это комплекс образовательных учреждений всех ступеней, начальные результаты которых оцениваются в сравнении со светскими. Учебные программы основных дисциплин в религиозных образовательных учреждениях и сегодня не слишком отличаются от общеобразовательных.

Никто ещё не сделал генерального вывода именно из интегральных результатов обучения, но, если окажется, что учёба в православных лицеях и гимназиях образовывает и масштабнее, и глубже, русское образование пойдёт воистину «иным путём», нежели сегодняшний, так и не вписавшийся в такую вожделенную для чиновничества от образования «Болонскую систему» с её утилитаризмом и авторитарной выработкой «квалифицированного потребителя».

Конечно, для того, чтобы христианское образование было притягательным для молодёжи, нельзя механически повесить в каждой аудитории крест и пригласить священство читать Закон Божий: люди отстранились от прежней системы христианского просвещения вовсе не оттого, что им стал чужд Христос, но потому что тогдашнее священство показалось им отстранённым, инфицированным лицемерием и трудящимся по сравнению с ними явно недостаточно. Привилегированное положение Церкви, защищённое законом, начало вызывать раздражение в силу того, что священство в массе своей не смогло говорить с людьми на одном языке, и даже в утешении ссылалось на древние реалии, утерявшие, как тогда казалось верующим, своё значение. Народу стал в какой-то момент невнятен язык евангельской притчи, с которого волей-неволей приходилось переводить на язык промышленной эпохи.

Но христианское образование – именно то, где к обучаемому относятся соответственно его малости, где абсолютна невозможна чёрствость и жестокость учителя, потому что нравственные силы его равняются на непомерный подвиг Иисуса Христа, и Господь начинает сопутствовать ему в том, как не только доносить знание, но делать это знание желанным.

Россия так редко выказывала любовь и к малым сим, и к ним же подросшим, что если и есть возможность выказать её в будущие годы, то она окажется неразрывно связанной с христианским по духу и букве образованием, и не только с принципиально иными учебными программами, увязывающими научное знание с духовными законами, сколько с новой фигурой учителя – когда он становится подлежащим взгляду с иконы, ему больше не мыслимо быть автоматом для выдачи очередной порции фактов и их оценок. Он – слуга Божий, а не только работник Министерства образования.

И расширенный чин школьного молебна – та самая просьба о вразумлении, спокойствии ума и сердца перед усвоением благого знания, сосредоточением, испытанием памяти и рассудка на экзамене.

Куда сложнее разговор о христианской медицине, учитывая, сколько лоббистов и у ЭКО, и у абортов, и у трансплантологии, и даже у запрещённой пока у нас эвтаназии, не говоря уже о клонировании человека и об идеологии трансгуманизма в целом. Русская христианская медицина в этих вопросах на компромиссы, разумеется, не пойдёт, и будет признавать лишь ту врачебную помощь, которая не противоречит основам Православия.

Но разве не лучше страждущим обращаться к православным врачам и сёстрам, зная о том, что они действительно милосердны, имея более чем практическое представление о христианской этике?

Христианская медицина – также путь любви не только к пациенту. Православный врач и спасает, и одновременно спасается спасением, а это уже совершенно иная постановка себя и в профессии, и в обществе, и в самосознании. Чин врачебной молитвы – тот, в котором доктор тщится стяжать милости и для себя, и для врачуемых. Случаи чудесных спасений безнадёжных с точки зрения официальной медицины больных при молитвенной ревности верующих врачей нашему обществу известны едва ли не досконально, но христианская медицина вовсе не означает, что лечить вместо лекарств и процедур следует одним взыванием ко Господу: просто во враче верующем элементарно больше духа как решимости не только облегчить страдание ближнего, но и властно пресечь его, оперируя не только назначениями телу, но и душе. Именно православный врач полагается на своё умение и волю Божью с тем, чтобы в процесс излечения влилась Иисусова любовь о каждом из нас. Разве не она – лучшее средство преодоления любой тягости, если не впадает в самообман, не обольщается и тем самым не предаёт саму себя? В этом фрагменте и ставить бы как можно жёстче вопрос о том, кто более трезв, а кто более опьянён, атеист или верующий, поскольку только от ответа на него зависит, в каком направлении – светском или церковном, двигаться нашей цивилизации, ещё не окончательно утерявшей духовного суверенитета.

Наконец, хотелось бы представить себе и христианское производство – основной экономический сектор, где происходит выработка товаров и услуг. Образ его, как и образ любого будущего, зыбок, пока место советской производственной гимнастики не занимает пятиминутный молебен, а для желающих – ещё и исповедь у священника, открытого для любой требы в течение дня, и такое же краткое благодарение Богу в конце дня. Часовни на предприятиях у нас ещё не обыденны, однако нет ничего сложного в их устроении, и нет ничего недоступного или несбыточного в том, чтобы садиться обедать в середине рабочего дня с наложением на себя крестного знамения.

Какое предприятие будет более фундаментальным по результатам производственного процесса, христианское или сугубо светское, следует посмотреть развёрнуто уже спустя несколько лет, проанализировав показатели производительности труда, качества продукции и статистику производственных травм. Сегодня на полях Специальной военной операции страшной ценой доказано, что части, где запрещена ругань и введены молебны, несут кратно меньше потерь и убитыми, и ранеными: над солдатами их молитвами и попечением о них Церкви распростёрт незримый покров.

В интегральном смысле только та экономика и основательна, которая нравственна. Разумеется, и речи не может быть об «удачливости» и отдельных предприятий, и их секторов – быстро приходящая прибыль так же легко и развеивается, но только долгий подвижнический труд способен принести людям ощущение особенного покоя и вольности, без азарта и лихорадочности, стремления ухватить не причитающееся, словчить, обмануть, манипулировать ценами, «оптимизировать» расходы, укрывая доходы и от работников, и от государства.

Нравственная экономика может быть результатом исключительно нравственного производства, построенного на духовных основах. Со временем наши макроэкономисты поймут, что единственной причиной обвалов и кризисов является принципиальная, введённая в ранг абсолютного основания безнравственность участников рынка, адская жадность и дьявольский спекулятивный элемент. Внутренняя архитектоника на производстве, пронизанном христианской моралью, способна изменить и психологический климат, и убранство целых промышленных секторов. Опыт каждого производственного священника сегодня бесценен точно так же, как и того, кто принял больничное и образовательное служение. Одно распятие, висящее в цехе у всех на виду, и священник, пытающийся наладить некоторый духовный диалог с обитателями завода, фабрики, автокомбината или логистического центра – только начало пути к стяжанию благодати.

Сегодняшние компании любят хвастливо произносить о себе нечто ассоциирующее себя с родом или семьёй, но вне Христа эти мантры выглядят настолько сектантски, что отпугивают потенциальной возможностью вторжения в частную жизнь и отвращают одинокого по природе своей горожанина невесть откуда взявшимися общинными принципами. Сегодняшнее благоразумие состоит в том, чтобы любовь к людям сказывалась в чём угодно, кроме пустой и показной риторики. Церковь деятельная, воинствующая за человека, способна сделаться заменой любым профессиональным союзам с их акцентом на отстаивание трудовых прав. В идеале отношения промышленника и его работник – территория не вечного конфликта, но совместного делания, но для того, чтобы ничьи права не попирались, работник должен видеть на месте наслаждающегося результатами его труда собственника такого же творца, как и он сам – да, управленца, но не преимущественного получателя выгод. Здесь или подлинность, или ничего: полусонный автоматизм и аффектированная «пена на губах» в духовного рода усилиях одинаково недопустимы.

Если военный капеллан, фронтовой священник сегодня становятся отдельной профессией, то священник образования, больничного служения и производства не изымают его из Церкви, но делают проповедником в одной из важнейших отраслей хозяйствования, что, естественно, порождает и специфику, и отдельную отрасль знаний, обмена опытом между профессионалами сходной практики, направленность, в том числе, и систематизирующего, и чисто мемуарного, и даже богословского труда.

***

Россия преобразится в Святороссию, когда ещё до христианизации опорных отраслей человеческого труда, начнёт отличать любовь от цветистых слов о любви, льстецов от истинных друзей, юродивых от скандалистов, подвижников от карьеристов и настоящих делателей от вороватых авантюристов и искателей быстрых прибылей. На первых порах вполне достаточно.

Сергей Сергеевич Арутюнов, доцент Литературного института им. Горького, научный сотрудник Издательского совета Московской Патриархии