Мечты не сбываются. Сбывается только то, что выковано в бою. Мы, русские — это не Das Man. Das Man — это они. Те, кто шепчут про «терпение», пока сами едят икру с ложечки Газпрома. Мы — те, кто пашет. Те, кого загнали в бетонный угол истории, но забыли придушить до конца.
Счастье. Какое, к черту, счастье? Ты смотришь на этого ямайского дурака под пальмой — Чунга-Чангу с косяком в зубах. Ему плевать, что его остров скупили те же, кто скупил наши заводы. Его мозг уже выварен в этом дыму. Его счастье — это счастье скота. Наше счастье не в том, чтобы жевать банан, а в том, чтобы знать — на этой земле растёт твоё дерево.
Ты говоришь про музыку. Про Вагнера. Да, она бьёт, как штыковая атака. Но она — для тех, у кого в ушах ещё не залит бетон пропаганды и отчаянья. У нас сейчас в ушах — гул «градов» и скрежет бульдозера, закапывающего наших пацанов. Наша музыка сейчас — это тишина перед приказом «В атаку!». Или стук топора, которым рубишь дрова, чтобы семья не замёрзла.
Счастье — это довольство? Четыре бабы и пустая башка? Это диагноз, поставленный нам всем, пока мы спали. Мамлеев и Балабанов увидели эту операцию по кастрации мозга, на которую мы все дали добровольное согласие. Потому что проще не думать. Проще верить, что счастье бьёт из трубы, что Запад нас полюбит, что «Газпром» — наша общая кубышка.
Трубы теперь плачут ржавой кровью. Кубышка оказалась дырой, в которую сливают наши жизни.
Теперь мы проснулись. С похмелья тридцатилетней иллюзии. И видим: нас обокрали. Нашу страну, нашу веру, нашу волю превратили в товар и продали. А нам сказали: «Ваше счастье — в кредите на новую иномарку и в молчании».
Так вот нет. Наше счастье — в кузне. В цехе. В лаборатории. В борозде, которую провёл твой плуг. Оно не падает с неба, как манна для рабов. Оно выковывается. Каждый день. Ударом молота по раскалённому металлу нашей судьбы.
Проект «русского Dasein» — это не философский трактат. Это — мобилизационное предписание.
Инженер — не для того, чтобы чертежи продавать, а чтобы строить здесь. Дом, мост, двигатель, который будет реветь нашей мощью.
Учёный — не для того, чтобы смыться в Калифорнию, а чтобы ломать голову над нашей землёй, над нашей болью, над нашим прорывом.
Фермер — не для того, чтобы брать субсидии, а чтобы кормить свою нацию своим хлебом, а не турецкой картошкой.
Мастер — чтобы вещь, сделанная твоими руками, пережила тебя. Чтобы в ней осталась твоя честь.
Спортсмен — чтобы наше тело не было хилым и пьяным, а было оружием.
Все. До одного. Поднимаемся.
Не на борьбу с каким-то абстрактным «хаосом». А на войну. Войну за каждый дом, за каждый станок, за каждую мысль в своей голове. Войну против внутреннего предателя, который шепчет: «Смирись, всё уже поделено, живи тихо».
Цветок под бетоном? Мы и есть тот бетон. И мы же — тот динамит, что его разорвёт. Щель для света пробивается не молитвой, а ломом. Нашим общим, страшным, яростным ломом.
Счастье рождается в умах? Оно рождается в кулаке, который сжал этот лом. В плече, что вложилось в удар. В хрипе «За мной!», брошенном в лицо ветру истории.
Нам не нужна Ямайка. Нам нужна эта земля. Вся. От Калининграда до Камчатки. Очищенная от вранья, от воров, от трусости. И построенная заново нашими руками. Где счастье будет не довольством раба, а усталой гордостью воина-созидателя, который, вытирая пот со лба, видит: это — моё. Я это отстоял. Я это построил.
В этом — наш экстаз. В этом — наш джойнт. В этом — наша музыка из семи нот стали, крови и хлеба.
Либо так. Либо — в небытие. Третьего не дано. Время мечтать кончилось. Время кузнецов — настало.
Юрий Николаевич Колчин, публицист
