3 января 90 лет со дня рождения замечательного русского поэта Николая Михайловича Рубцова.
Часто мы не замечаем мистического смысла некоторых моментов в нашей жизни, хотя они случаются и незримо влияют на сознание.
Думаю, подобное было и с мальчиком Колей, когда из холодной архангельской Няндомы семья переехала под Вологду в село Прилуки. Здесь Рубцовы взяли в наём дом у хозяйки, укатившей на всё лето к морю. Домик стоял рядом с древней обителью – Спасо-Прилуцким Дмитриевым монастырём, духовным центром Вологодского края.
Хотя он был изрядно запущен, под сводами не горели свечи, не звучали молитвы, всё же могучие стены с бойницами, купола храмов, сама огромность монастыря производили сильное впечатление, особенно на детскую душу.
Сюда, на зелёный простор, на красивую излуку реки Вологды в выходные перемещалась семья Рубцовых – мать Александра Михайловна, отец Михаил Андреянович, дети Галя, Боря, Коля, Алик. Купались в чистой воде, собирали луговые цветы, играли в догонялки, бродили по полянам. Коля, неизбывно любивший птиц, деревья, травы, порой застывал на месте напротив святыни и подолгу рассматривал её дивный вид.
«В воскресенье семья, как правило, вместе. Иногда все шестеро шли на речку. Здесь было красиво. Берег реки зеленел травами и кустами. Можно было раздеться и загорать. Михаил Андреянович с радостным криком бросался в реку, переплывал её, собирал на том брегу цветы и плыл обратно, держа букетик сомкнутыми зубами.
Галя и Боря около мамы. Коля с Аликом отправлялись исследовать местность, кладя в подолы рубах камушки и ракушки. Иногда находили дикий лук. Рвали его и ели.
Через многие годы, когда Николай станет взрослым, в потоке раздумий своих он вспомнит башни Спасо-Прилуцкого монастыря, дикий лук, солнышко и реку, и то, как они купались и загорали…».
Не утверждаю, но, может быть, именно Прилуки оставили глубокий след в сознании мальчика. След, который много позже вылился в чеканные поэтические строки:
Россия, Русь! Храни себя, храни!
Смотри, опять в леса твои и долы
Со всех сторон нагрянули они,
Иных времён татары и монголы.
Здесь – и просьба к любимой Родине – беречь себя, и предостережение от грядущих испытаний, которые мы переживаем сполна.
В стихотворении «Поезд», которое Николай Рубцов включил в последнюю свою книгу «Зелёные цветы», читаем (привожу отрывок):
Поезд мчался с прежним напряженьем
Где-то в самых дебрях мирозданья,
Перед самым, может быть, крушеньем,
Посреди явлений без названья…
Вот он, глазом огненным сверкая,
Вылетает… Дай дорогу, пеший!
На разъезде где-то, у сарая,
Подхватил, понёс меня, как леший!
Вместе с ним и я в просторе мглистом
Уж не смею мыслить о покое, –
Мчусь куда-то с лязганьем и свистом,
Мчусь куда-то с грохотом и воем,
Мчусь куда-то с полным напряженьем,
Я, как есть, загадка мирозданья.
Перед самым, может быть, крушеньем,
Я кричу кому-то: «До свиданья!..».
Эта удивительная срока «Я, как есть, загадка мирозданья» проясняет многое в самом Николае Михайловиче и его Поэзии. А когда же именно он почувствовал себя этой самой «загадкой» и в чём она заключена? Для ответа обратимся снова к его другу Сергею Багрову (1936 - 2022), в недавнем прошлом постоянному автору Русской народной линии (Ред. РНЛ).
«Тогда я не ведал о странной способности Николая вечно к кому-то испытывать интерес, постигая душой того человека, который его чем-нибудь изумил, и ему хотелось побыть с ним подольше. Отсюда, от этого любопытства, и шли у Рубцова знакомства. И дружба отсюда. И гнев к человеку, когда он вдруг в нём ошибался.
Он не ошибся во многих. В Александре Яшине, человеке особого благородства, кто его не однажды вытащит из беды. В Анатолии Передрееве, с кем Рубцов опрокинет не раз и не два банду циников-книготорговцев, когда те замахнутся на честь Пушкина и России. В Станиславе Куняеве, на чью шутку в стихах он ответит такой же блистательной шуткой, и тоже в стихах.
Это будет, однако, всё после. Тогда же, осенней порой 1950 года, учащийся первого курса Тотемского лесного техникума Коля Рубцов стоял на крыльце деревянного дома и, глядя на ропчущий а шёпоте чутких черёмух Кореповский ров, на резвых козлят во дворе, на скамейку под окнами и белеющую дорогу, по которой тащился гнедок, везя на тетеге бочку с возницей, взволнованного говорил:
- Как много здесь русского! Как я люблю эту местность! Откуда всё это? И для кого? Ты не знаешь?
- Не знаю, – ответил я.
- Значит, мне предстоит.
- Что предстоит?
Рубцов показал на двор, огород, ров и ропщущие деревья.
- Узнать: почему всё это так сильно действует на меня…».
Ну, вот она и отгадка: выразить в слове состояние души, её неизбывную русскую сущность, слитность её со всем окружающим миром, начиная с Тотьмы, и со всей Вселенной. Отсюда – и чувствовал поэт себя «загадкой мирозданья», которую всю короткую жизнь и разгадывал.
Наивно полагать, будто поэт плыл «по течению жизни», не осознавая, к какому берегу причалить и для чего. Особенно это проявилось после службы на Северном флоте, когда Николай решил уехать в город на Неве, где жил его старший брат.
«Ленинград был для Рубцова тем городом, который давал не только работу и деньги, свободу и выход в круг эрудированных людей, но и то особое настроение, с каким хотелось почувствовать русскую твердь, на которой стояли Пётр I, Пушкин, Гоголь и Достоевский.
Разумеется, первое время был Ленинград для Рубцова суров и неласков. Однако ему повезло. Стал работать на Кировском знаменитом заводе за Нарвской заставой. В письме от 2 июля 1960 г. своему другу Валентину Сафонову он пишет: «…сперва было не очень весело, теперь же можно жить, т.к. работать устроился на советский завод: хожу в театры, в кино, жру пирожное и мороженое, шляюсь по городу, отнюдь не шатаясь от голода.
Вообще живётся как-то одиноко, без волнений, без особых радостей, без особого горя. Старею понемножку, так и не решив, для чего же живу. Хочется кому-то чего-то доказать, а что доказывать и кому доказывать – не знаю. А вот мне сама жизнь давненько уже доказала необходимость иметь большую цель, к которой надо стремиться…».
Понятно, что главной целью был для Рубцова не материальный достаток».
Эта цель, как выяснилось позже, – достичь вершин русской Поэзии. И ей он следовал неизменно.
И ныне русофобы, которых в РФ никак не убывает, а наоборот – пребывает, усиленно стараются представить Николая Рубцова примитивным «вологодским мужичком». Представить этаким юродивым, который, кроме горлышка бутылки, ничего не знал. Увы, до сих пор в «соцсетях» гуляют подобные мнения, порой вызывающие у меня ожесточение.
«Философское осмысление жизни искал Николай где угодно. В ленинградских, московских библиотеках, на квартирах Феликса Кузнецова, Станислава Куняева, Александра Яшина, Бориса Чулкова, Виктора Коротаева, Александра Романова, Германа Александрова, Клавдия Захарова и многих-многих других, в том числе и моей он перерыл сотни, если не тысячи книг. Вникал в учения Аристотеля, Гегеля, Канта, Платона. От корки до корки прочитывал Апухтина, Полонского, Майкова, Вийона, Верлена, Бодлера.
Обладая редчайшей памятью, сохранял в голове всё то, что его удивляло и вдохновляло. А в хорошем расположении духа, когда с ним рядом был старый товарищ, кому мог довериться и доверить, читал на память Есенина, Тютчева, Фета и Блока. Кедрина часто читал, Анцифирова, Горбовского, Передреева. А порой очень красивым, правильным, чётким, чистейшим голосом рассказывал о создателях русской литературы – о Гоголе, об Аксакове, о Бунине, о Толстом. Причём, рассказывал так, как если бы прожил с ними целые годы и, ненадолго расставшись, вновь собирался к ним возвратиться…».
Народная любовь к поэту теперь уже как бы повседневность, как бы душевная черта многих русских людей. Только на вологодской земле установлено четыре памятника Николаю Рубцову – в Тотьме, в Николе, в Вологде и Череповце. А по всей России даже не берусь подсчитать.
Но есть одна любопытная подробность, правда, не бесспорная.
«Тотемский Рубцов, сидящий на скамье напротив прежний пристани на берегу спокойной Сухоны, тем и хорош, что вся его фигура, поза, полуботинки, брюки и накинутое на плечи пальто копируют поэта достоверно. Но лицо? Лицо совсем чужое. Сама же форма головы, лицо и выражение лица – всё это не Рубцов… Даже не верится, что этот памятник сваял один из лучших скульпторов России. Поверить Вячеславу Клыкову – отдаться сладкому обману и забыть, что это посторонний человек.
Такое же произошло и в Вологде. Скульптор Александр Шебунин выполнил безукоризненно фигуру знаменитого поэта, однако, как и Клыков, подарил нам голову Рубцова не с его лицом. Бросается в глаза утиный нос и слишком выпуклая форма головы…».
Впервые в русской литературе повесть о Николая Рубцове – «Путник на краю поля» – написал писатель из Петербурга Николай Михайлович Коняев (1949-2018). Она была опубликована в журнале «Север» (№ 1, 2 1992 г.). Позже повесть несколько раз выходила отдельными изданиями, в том числе и в серии «Жизнь замечательных людей».
Сборник воспоминаний Сергея Петровича Багрова, друга и соратника Николя Рубцова, увидел свет в 2005 году в Вологде.
Обе эти книги отличает настоящая любовь к поэту, желание представить читателю наиболее полно его судьбу и творчество.
Повествование Сергея Багрова подкупает тем, что многие эпизоды, картинки, диалоги написаны с натуры.
Геннадий Алексеевич Сазонов, член Союза писателей России, Вологда, 3 января 2026 г.
