Николай Константинович Михайловский, выдающийся публицист и критик, виднейший теоретик русского народничества, родился 15 ноября (по старому стилю) 1842 года в г. Мещовске Калужской губернии в обедневшей дворянской семье. Отец его рано умер, и Михайловский с ранних лет жил в Костроме вместе с младшей сестрой Елизаветой на воспитании у дальнего родственника А.И. Шипова, местного предводителя дворянства и владельца Костромских механических заводов.
Михайловский окончил Костромскую гимназию, а с 1856 г. учился в Петербургском институте корпуса горных инженеров. 18 лет от роду Михайловский вступил на литературное поприще, в критическом отделе журнала «Рассвет», сотрудничал в «Книжном Вестнике», «Гласном Суде», «Неделе», «Невском Сборнике», «Современном Обозрении». Он перевёл на русский язык «Французскую демократию» Прудона (Санкт-Петербург, 1867).
С 1869 г. Михайловский становится постоянным сотрудником журнала «Отечественные записки», а со смертью Некрасова (1877) – одним из трёх редакторов журнала (с Салтыковым и Елисеевым).
С начала 1890-х годов Михайловский стоит во главе журнала «Русское Богатство», где ведёт ежемесячные литературные заметки под общим заглавием: «Литература и жизнь».
В своих философско-социологических трудах Михайловский наиболее глубоко разработал позитивную основу народнической идеологии. Его убеждения формировались в процессе решительной критики идей социал-дарвинизма и «теории органического прогресса» Герберта Спенсера.
Дарвинистская социология переносила законы биологического развития на общественную жизнь и утверждала, что царящая в обществе борьба за существование ведёт к естественной гибели неприспособленных индивидов и к выживанию приспособленных и сильных. Михайловский назвал такую социологию «забвением человека среди всеобщего ликования». В работе «Теория Дарвина и общественные науки» (1870–1873) Михайловский доказал, что эта мысль неверна. Сильный чаще всего является неприспособленным, а приспособленным – слабый. Активными деятелями исторического процесса являются неприспособленные индивиды.
Михайловский находил, что буржуазной идеологией проникнута не только дарвинистская социология, но и дарвинистская натурфилософия. Дарвин, по определению Михайловского, – «гениальный буржуа-натуралист». Его философия природы – сплошное мещанство: в научный принцип возводится у него отсутствие ярких индивидуальностей. «Сплочённая посредственность» губит всё, что так или иначе выходит из нормы. Выживают не одарённые, но наиболее приспособленные к среде. Торжествуют практические типы и гибнут идеальные. За всем этим Михайловский видит психологию мещанина-буржуа, так как именно мещанин умеет «приспосабливаться ко всякой обстановке, как бы она ни была узка и душна». Интересы мещанина всегда совпадают с интересами среды. «Идеальный тип, напротив, личный свой интерес укладывает не в ту или другую наличную общественную систему, а в общественный идеал, где личность свята и неприкосновенна».
Михайловский создаёт стройное мировоззрение, в основе которого лежит «цельный», «идеальный» тип личности. Дарвинистскому критерию приспособляемости к среде Михайловский противопоставляет закон русского физиолога Карла Бэра, который считал эволюцией организма его дифференциацию, обособление и приспособление отдельных органов в нём. «Критерием совершенства живых существ» он признавал «степень разнородности их частей и степень разделения труда между этими частями». Такая дифференциация внутри человеческого организма приводит к всестороннему, гармоническому развитию личности.
Ошибкой Герберта Спенсера Михайловский считал механическое перенесение закона Бэра на развитие общества. Нельзя отождествлять «физиологическое разделение труда между органами» с экономическим разделением труда между индивидами. Чем экономическое разделение труда в обществе сильнее, тем физиологическое в индивиде слабее и обратно. Экономическое разделение труда внутри общества приводит к крайней специализации людей, в это общество входящих. Такое общество убивает личность, лишает её необходимой полноты, выражающейся в соразмерном упражнении всех способностей человека. В обществе, развивающемся по органическому типу, экономическое разделение труда торжествует, а личность деградирует. Идёт эволюция, но не осуществляется прогресс.
В работе «Что такое прогресс?» (1869) Михайловский развивает своё учение о типах и степенях развития. Современный буржуазный общественный строй стоит на высокой степени развития, но это высокая степень низшего типа. Наоборот, первобытный строй находился на крайне низкой степени развития, зато представлял собою высший тип. Это же относится и к современной крестьянской общине, экономически отсталой по сравнению с формами капиталистического хозяйства, но являющей высший тип общественной организации. Задача русских интеллигентов, «критически мыслящих личностей», заключается в том, чтобы через слияние с народом перевести высокий тип общественной организации к столь же высокой степени его развития.
Вот ключевое место из работы Михайловского: «Первобытное общество представляет в целом массу совершенно однородную. Все члены его занимаются одними и теми же сведениями, имеют одни и те же нравы и обычаи. Но каждый из них, отдельно взятый, вполне разнороден: он и охотник, и пастух, он и лодки умеет делать, и оружие, и жилище сам себе строит… Но вот происходит первое дифференцирование общества на управляющих и управляемых. Общество сделало шаг от однородности к разнородности, но входящие в его состав неделимые перешли, напротив, от разнородности к однородности. Мускульная система у одних стала развиваться в ущерб нервной системе, а у других наоборот…
Цельность личности, её разнородность, полнота развития всех её сил и способностей – словом, все необходимые условия для счастья – уступили место экономической и общественной специализации, тому процессу, который превращает человека в “палец от ноги”, в колёсико бесконечно большой общественной и государственной машины». Например, в ряду поколений тульских оружейников переход от разнородности к однородности происходит следующим образом: «Предки их делали всё ружьё, и потому должны были принимать в соображение такие данные, которые совершенно не нужны и непригодны потомкам, только сверлящим стволы или делающим курки. Поэтому предки были разностороннее потомков».
Цивилизация развивается за счёт раздробления отдельного человека, уничтожения его личности. Чтобы использовать одну какую-либо его силу, один его орган, от него отнимаются другие. Так древние спартанцы выкалывали глаза своим рабам, приставленным к ручным мельницам, чтобы эти несчастные не развлекались, а могли бы молоть и молоть без конца. Такой тип развития Михайловский не считает прогрессом, ибо он приводит к нарастающей деградации личности.
Прогресс возможен лишь на путях развития простых форм кооперации, в которых экономическое разделение труда между индивидами заменяется физиологическим разделением труда между отдельными органами этих индивидов. Отсюда – знаменитая формула прогресса Михайловского: «прогресс есть постепенное приближение к целостности неделимых, к возможно полному и всестороннему разделению труда между органами и возможно меньшему разделению труда между людьми. Безнравственно, несправедливо, вредно, неразумно всё, что задерживает это движение. Нравственно, справедливо, разумно только то, что уменьшает разнородность общества, усиливая тем самым разнородность его отдельных членов».
К этому идеалу должна стремиться и наука, которая в современном обществе настолько раздробилась и специализировалась, что утратила целостный взгляд на мир. Михайловский пытается в своих работах снять это раздробление, объединить естественные науки с общественными. Свою позицию в научном мире он называет позицией «профана» (цикл «Записки профана», 1875–1877). «Как профаны, мы носим в себе начало свободы, независимости, неприспособленности к данной форме общества, задаток лучшего будущего, задаток успешной борьбы за индивидуальность. Поэтому, служа профанам, наука служит человечеству». Стремление преодолеть современное разделение труда в умственной сфере приводит Михайловского к оригинальной попытке синтеза науки и искусства, литературы, философии и публицистики в его цикле с характерным названием «Вперемежку» (1876–1877).
Свой интеллектуальный труд Михайловский мыслит ещё и как синтез науки и религии. Под «религией» он подразумевает «такое учение, которое связывает существующие в данное время понятия о мире с правилами личной жизни и общественной деятельности… Очевидно, что первые христиане обладали таким учением. Их понятия о прошедшем, настоящем и будущем Вселенной были самым тесным, неразрывным образом связаны с понятиями о нравственной жизни, и связь эта была такого возбуждающего свойства, что давала им возможность действовать с полной определённостью. Очевидно также, что мы такого учения не имеем; наши понятия о существующем стоят сами по себе, понятия о долженствующем существовать – тоже сами по себе, наконец, наши действия – опять сами по себе».
В основе «религии» Михайловского лежит идея «двуединой правды»: правды в смысле истины и правды в смысле справедливости. Первая объективна (наука и основанная на ней философия), вторая – субъективна (человеческие идеалы и всё, что подводится под категорию «должного»). Задача мыслителя – связать их так, чтобы они составляли одно нераздельное целое. Михайловский говорит: «Правда-истина, разлучённая с правдой-справедливостью, правда теоретического неба, отрезанная от правды практической земли, всегда оскорбляла меня. ... И наоборот, благородная житейская практика, самые высокие нравственные и общественные идеалы представлялись мне всегда обидно-бессильными, если они отворачивались от истины, от науки».
Конечно, утверждаемый Михайловским «символ веры» был «религией» усечённой, ограниченной рамками позитивизма, лежавшего в основе убеждений демократа-семидесятника. Его представления о «правде-справедливости» обходили многие коренные вопросы религиозного миросозерцания и, в частности, основной из них – о преходящем и вечном, о смерти и бессмертии. Но с психологической точки зрения вероучение Михайловского претендовало на то, чтобы занять в душе интеллигента то место, которое ему отводила религия. Об этом убедительно писал Д.Н. Овсянико-Куликовский своей «Истории русской интеллигенции»:
«В таком синтезе понятий о сущем и понятий о должном Михайловский видит могущественное орудие нравственного оздоровления личности. Каждый мыслящий человек должен, путём изучения и размышления, стремиться к объединению своих знаний и своих моральных идей и при том так, чтобы это объединённое целое могло влиять на волю, на поведение человека. Вот именно эту связь идей, воздействующую на волю, Михайловский и назвал религией. В этом психологическом смысле сам он был, бесспорно, натурою глубоко-религиозною…Он был не просто мыслитель, публицист, литературный критик, а – прежде всего – проповедник… И потому поколение 70-х годов видело в нём “властителя дум”, слово которого было “со властью”. К его голосу прислушивались с тем особенным вниманием и сочувствием, с каким люди, ищущие “своей веры”, прислушиваются к голосу признанного учителя-проповедника, который может научить не только во что веровать, но – что важнее – как веровать и как исповедовать...»
В идеализации общинного уклада Михайловский сходился с П.Л. Лавровым. Вслед за ним он считал также, что историю творят не народные массы, а отдельные «критически мыслящие личности». В работе «Герои и толпа» (1882) Михайловский утверждал, что народное сознание в современном обществе, изуродованном разделением труда, находится в состоянии пассивности и склонно к бессознательному подражанию. На массовую психологию «толпы» особое влияние оказывает «герой», сильная личность, способная увлечь её за собою на любое дело, как доброе, так и злое, как на подвиг, так и на преступление.
Призвание интеллигенции он видел в благотворительной опеке народного развития. Поэтому Михайловский терпимо и даже сочувственно оценивал умеренное культурничество. Он считал, что «коренные начала русской экономической жизни не требуют революции», но требуют «развития этих начал»: поддержки общины, организации различных форм кооперативного движения, поощрения кустарных промыслов, поддержки государством мелкой народной промышленности.
Видное место в творческом наследии Михайловского занимает литературная критика. Продолжая традиции «Современника», он решительно не принимает позицию писателей школы «чистого искусства». «То, что понимается под всеми этими категориями, есть не более как замаскированное служение данному общественному строю», потому что «участие этого сорта искусства в социальной жизни ограничивается увлечением общества в безвоздушную область прекрасного, вследствие чего общество теряет возможность оценить, насколько прекрасна ближайшая к нему атмосфера».
Столь же критически походит Михайловский к оценке уклона русских писателей к натурализму, наметившегося в эпоху 1870-х гг. «Раз человек взял в руки перо с целью живописать человеческую жизнь, он никогда анатомией и протоколами не ограничивается и ограничиться не может. Он непременно явится судьёй и проповедником, и разница между разными писателями состоит в этом отношении только в том, что для одних район явлений, подлежащих суду, и идей, нуждающихся в проповеди, шире, а для других уже. У “натуралистов” нет нравственно-политического идеала, и они пишут протоколы и бесстрастно-анатомические трактаты…»
Весте с тем Михайловский отступает от традиций реальной критики Добролюбова, предъявляя жёсткие требования к идеологической позиции писателя. Критика Михайловского, подобно всей плеяде критиков-семидесятников, более нормативна. Его интересует в первую очередь не то, что «сказалось» в произведении порою даже вопреки намерениям автора, а то, с какими намерениями автор создавал своё произведение. Акцентируя внимание на социальной позиции писателя, Михайловский нередко впадает в вульгарный социологизм. С точки зрения критика, Пушкин, например, не является общенародным писателем. «Пушкин есть поэт по преимуществу дворянский… Ни русский купец, ни русский мужик ему большой цены не дадут». «Кулацким» поэтом считает Михайловский И. С. Никитина. «Кулак, торгаш и вообще человек данной среды сидел в Никитине уже так сильно, что неопределённая проповедь добра, красоты и истины не могла сделать в нём какую-нибудь радикальную перемену».
Михайловский оспорил добролюбовский взгляд на Тургенева как писателя чуткого к общественным проблемам. В пристрастии Тургенева к любовной теме он не увидел ни глубины, ни серьёзности – «только тешится картинками любви». Стремление Тургенева глубоко индивидуализировать своих героев приводит к тому, что они теряют социально-типические черты. Таков, например, образ Нежданова в романе «Новь». «Роман написан на тему современного движения в России, а между тем внимание читателя сосредоточивается главным образом на человеке, не верующем в то дело, которым он занимается, не имеющем ни политического темперамента, ни фанатической преданности своим убеждениям, ни холодной уверенности в торжестве своих идей».
Обращаясь к Л. Н. Толстому, Михайловский оценивает в первую очередь не столько художественные произведения, сколько общественную позицию Толстого-мыслителя. Когда в 1874 г. Толстой опубликовал в «Отечественных записках» статью «О народном образовании», Михайловский откликнулся на неё известной работой «Десница и шуйца Льва Толстого».
Критик принимает взгляды Толстого на современный прогресс, который «тем выгоднее для общества, чем не выгоднее для народа». Особый интерес Толстого к русскому патриархальному крестьянину Михайловский объясняет с точки зрения своей идеи о типах и степенях развития: «Лукашка и Илюшка составляют для гр. Толстого идеал не в смысле предела, его же не прейдеши, не в смысле высокой степени развития, а в смысле высокого типа развития, не имевшего до сих пор возможности подняться на высшую ступень». Такова, по Михайловскому, «десница» Льва Толстого.
«Шуйца» же его заключается в «фатализме», в недоверии к человеческому разуму, проявившемся, по мнению Михайловского, в историософских страницах романа-эпопеи «Война и мир». «То вытягивается его десница, поднимается тот сильный, смелый, энергичный человек, который решился, во имя истины и справедливости, во имя интересов народа, померяться со всей историей цивилизации; то вылезает шуйца, тот слабый, нерешительный человек, который заявил о целесообразности, законности кровавого движения народов с запада на восток и обратно», объясняя это движение целями Провидения. Апелляцию Толстого к Божественной силе Михайловский объясняет комплексом дворянина, наделённого слабостью воли, лишённого энергии действия: «Мысль трусит, стремления замирают, энергия слабеет, и вся надежда возлагается на какое-то туманное целесообразное начало, которое без нас и наперекор нам устроит всё по-своему».
Отрицательное отношение Михайловского к шуйце Толстого нарастает в 1880-е гг., когда окончательно формируются религиозно-философские взгляды писателя, когда провозглашается идея непротивления злу насилием: «Я не понимаю этого, – говорит Михайловский. – Это какое-то колоссальное недоразумение, возможное только в такие мрачные, тусклые времена, какие переживаем мы. Пусть ломятся к вам в дом, пусть бьют отцов и детей ваших, – так надо, убийцы спасают ваших близких и кровных от вящих грехов, но горе вам, если вы сами пальцем коснётесь убийц!»
Характерно полное неприятие Михайловским творчества Достоевского. В статье, посвящённой разбору романа «Бесы» («Из литературных и журнальных заметок 1873 года», гл. II – «Отечественные записки», 1873, февраль), критик решительно оспаривает почвеннические взгляды писателя. Он твёрдо убеждён, что задача «критически мыслящей личности» заключается не в том, чтобы принимать народные мнения, а в том, чтобы отстаивать народные интересы, выполняя тем самым исторический долг перед народом. Не «Власы спасут нас», а мы призваны спасать Власов от того положения, в котором они ныне находятся.
Михайловский осуждает Достоевского за то, что для обличения радикальной молодёжи он избрал нечаевское дело – явную аномалию в революционном движении. Гораздо логичнее было бы искать «бесов» не в революционном, а в буржуазном мире: «Как! Россия, этот бесноватый больной, вами изображаемый, перепоясывается железными дорогами, усыпается фабриками и банками, – и в вашем романе нет ни одной черты из этого мира! Вы сосредоточиваете своё внимание на ничтожной горсти безумцев и негодяев! В вашем романе нет беса национального богатства, беса самого распространённого и менее всякого другого знающего границы добра и зла. Свиньи, одолеваемые этим бесом, не бросятся, конечно, со скалы в море, нет, они будут похитрее ваших любимых героев. Если бы вы их заметили, они составили бы украшение вашего романа. Вы не за тех бесов ухватились!»
После смерти писателя в статье «Жестокий талант» (1882) Михайловский не признал в Достоевском защитника «униженных и оскорблённых». Он вступил в полемику с Добролюбовым, отметившим гуманизм писателя в статье «Забитые люди» (1861). Сочувствия к обездоленным у Достоевского никогда не было. Он всегда любил «травить овцу волком», только раньше его больше интересовала овца, потом стал больше интересовать волк. Приписывая человеку страсть к мучительству, Достоевский сам был мучителем, ставящим своих героев в унизительные положения, которые он выбирал всегда с виртуозной изобретательностью.
Противоречиво оценивал Михайловский творчество Чехова. По сути дела, он приравнял чеховскую «беспартийность» к позиции писателя-натуралиста. В статье «Об отцах и детях и о г. Чехове» (1890) Михайловский писал: «Выбор тем г. Чехова поражает своей случайностью. Везут по железной дороге быков в столицу на убой. Г. Чехов заинтересовывается этим и пишет рассказ под названием “Холодная кровь”, хотя даже понять трудно, причём тут “холодная кровь”... Почту везут, по дороге тарантас встряхивает, почтальон вываливается и сердится. Это – рассказ “Почта”. Зачем он мне?.. И рядом, вдруг, “Спать хочется”, – рассказ о том, как тринадцатилетняя девчонка Варька, состоящая в няньках у сапожника и не имеющая ни минуты покоя, убивает порученного ей грудного ребенка потому, что именно он мешает ей спать. И рассказывается это тем же тоном, с теми же милыми колокольчиками и бубенчиками, с тою же “холодною кровью”, как и про быков или про почту, которая выехала с одной станции и приехала на другую...»
Г.А. Бялый обратил внимание, что «эти строки Михайловского – не простое заблуждение, не элементарная неправда. Напротив, Михайловский разглядел в Чехове многое такое, чего не заметили дружественные ему позднейшие критики, поставившие Чехова по достоинству в один ряд с Тургеневым, Гоголем и Толстым, но зато и не увидевшие его своеобразного положения в этом ряду. Михайловский отметил принципиальную равноправность тем для Чехова, одинаковость тона, которым Чехов повествует о крупных и мелких несообразностях жизни, равно для Чехова неприемлемых. Только он увидел во всём этом не контуры новой художественной системы, не своеобразный максимализм Чехова, отвергающего любое нарушение жизненной “нормы”, как бы микроскопично это нарушение ни казалось на первый взгляд, – Михайловский увидел в этом проявление безыдейности, случайность жизненных наблюдений и отсутствие живого интереса к широким общественным вопросам».
Михайловский не хотел признать, что в свободе Чехова от узких общественных доктрин была не тенденциозная аполитичность, а совсем другое качество, проницательно отмеченное В.Г. Короленко: «Русская жизнь закончила с грехом пополам один из своих коротких циклов, по обыкновению не разрешившийся во что-нибудь реальное, и в воздухе чувствовалась необходимость некоторого “пересмотра”, чтобы пуститься в путь дальнейшей борьбы и дальнейших исканий. И поэтому самая свобода Чехова от партий данной минуты, при наличности большого таланта и большой искренности, казалась мне тогда некоторым преимуществом».
Михайловский в пересмотре своей общественной доктрины не нуждался, а потому никакого преимущества в чеховской позиции не увидел. Он умер 27 января (10 февраля) 1904 года в Петербурге.
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
