***
Фаворский свет прольётся в вышине.
Молись усердней за врагов в часы раздора.
…По серпантиновой дороге до Фавора
подняться можно на автобусе вам, мне.
Не жалко шекелей, доехать на такси
в Преображение Господне в гору, выше,
чтобы мой слабый голос был услышан
и это тоненькое, женское:
- Прости!
Простите все! Особенно враги.
Простите все! Больная Украина.
И я бомбила вас. Да, я бомбила
военные заводы на куски,
туннель, аэропорты и вокзалы,
электростанции, военные мосты.
Чтоб наших ты людей не убивала,
детей, младенчиков невинных, малых.
Но всё равно кричу тебе: «Прости
за то, что стала ты Анти-Россией.
Что выпустила из могилы Вия,
что ты пригрела на груди своей змею,
что перекуплена была ты стаей вражьей!»
Я знаю, нет моей вины. Но общей, нашей
полно вины!
Я это сознаю.
И потому там, на горе Фаворской
платочек комкая, ладошка стала горсткой,
я в общую расту епитимью.
Смотри: всем телом в Храм я проструилась.
Без слов молитвы – слёзы просто сырость!
За близких, за отчаянно родных
и за врагов моей большой страны,
что в логове воссели сатаны,
да сбудется Преображенья милость!
***
Глянь, это светом искрят терриконы,
оборонительный край вмят до ям.
Дух Моторолы витает, как ворон,
очи клюёт мёртвым злобным хохлам.
Я – твой последний боец, твоя рана,
я – твой последний поэт, тонкий звук.
Это нирвана – песня Шамана.
Встанем! Нет ножек.
Взлетаем! Без рук.
Наши сияют ударные дроны,
в цели военные метят с земли.
Жирное золото – степь небосклона,
дым и пожар в осиянной пыли.
Снова отстроим
дороги и парки,
кинотеатр, дом и каждый сарай.
Нет, ты возьми мне Одессу и Харьков,
и никогда больше не отдавай!
***
Господи!
Дай мне возможность прощение вымолить
за тех врагов, кто в Россиюшку целятся!
Пулями целятся в нас, словно в деревце,
в наши дома и рассвет ярко-сливовый!
Дай же возможность упасть на колени мне,
дай мне возможность молиться так долго,
чтобы молитва летела над Волгой,
площадью Маркина, площадью Ленина.
Что называлась когда-то Софроновской,
Ярмарочной называлась вторая.
Господи, дай мне возможность, рыдая,
в Белгороде защищать край Бессоновский!
Останови ты ракеты летящие
в наши леса, НПЗ, в чрево атомов,
западных этих элит звероящеров,
Господи, где твой айфон и айпады где?
Где тучи-молнии,
где крылья чёрные?
Где твоя матрица, матка разверстая?
Чтобы обратно мы, злу неучёные,
вновь родились и надели бы крестики.
Боженька,
Боженька,
тонкие ноженьки,
руки объятьем к гвоздям приколочены.
Вновь смс-ка пришла, словно ножиком:
«БПЛА прилетают под ноченьку…»
Каждую ночь. Ранним утром четырежды.
И с антидроновыми сидят РЭБовцы
ружьями, между Москвою и Пижмами,
Между Ростовом и Хлебницей.
Кто ж я такая – из плоти, из мяса я,
не из брони, из железа и магния.
Господи, дай мне поплакать, причастной,
здесь на плече твоём
мягоньком.
БАЛЛАДА О ВОИНЕ
…и заходит он в сон мой. А в этом сне
он кладет руки, гладит меня по спине,
он кладёт руки прямо на мягкую талию.
Ты, наверно, ошибся? Приличная – я,
муж, любовник, детишки, внучата, семья
и так далее.
…Умираешь, так с музыкой! Это – конец:
там во сне ты окутан в тяжёлый свинец,
наклоняешь усталую голову!
А мы – голые, голые! Голые!
А вчера тебя слышала, мы просто шли,
поднимались по лестнице, как журавли
поднимаются, вытянув шеи.
А ты там, в глубине траншеи!
А затем ты добавил, что счастлив почти,
это слово «почти» я прочла, как прости,
тебя нет, но люблю тебя, дура!
И не вытечет ангел мой – из меня!
И икона, которая, словно броня
там, внутри у меня, посредине огня.
Не прикладывайся лбом ты хмуро.
А сегодня приснился ты мне – со мной весь,
я почувствовала на себе весь твой вес,
мышцы, кости и мускулатуру!
И все двадцать бежала я этажей,
не на лифте, пешком, я проснулась уже,
а затем непонятно зачем, для чего
я сидела в кафе,
заказала «Фуко»,
ела-ела котлеты, котлеты,
ела-ела, прощаясь с диетой.
Помню, цвета кофейного взгляд твой, глаза
и, конечно, фиалковые, вглубь, зрачки,
а потом я рвала на лугу, хоть нельзя
золотые фиалки!
Сказал ты «почти»!
Это значит, не полностью счастлив, так будь!
Без почти, без почти, как дурак, на все сто!
Без тебя мне так плохо, что попросту жуть.
…Посыпает могилу осень листвой.
***
Плашмя на землю и раскинув руки
так обнимать! Так помнить наше небо!
Я всё равно несу поля вам с хлебом,
я всё равно несу вам песен звуки!
Одна из них о брате, друге, бате,
в тылу, за гранью я несу вам выбор.
Плашмя на землю: руки для объятий
свои раскрыла, хоть хрупка я с виду.
Вы обнимали так вот – землю телом:
вы чувствовали запах её прелый?
А я клялась землёй.
Я землю ела.
Сладка? Горька ли? Васильки да клевер…
Так обнимала, впитывала словно
я каждой клеткой, родинкою, жилкой,
моей последней родиной – медовой,
что будет дальше знать бы мне, дожить бы!
Пунцово мне.
Мне – ало.
Мне – осенне!
Рыдаю в листья павшие. В их пряность,
дают печенки, вроде – солидарность?
Одна осталась! До сих пор несу я
по доброте душевной – нате, нате! –
на грани я, за гранями инсульта
вот это поле в доннике и мяте.
Хочу остановиться, но как бросить?
Что это – глупость? Доброта? Геройство?
Я, как берёза в поле в холод, в осень
к пустым ладоням прижимаю солнце!
***
Сказала тогда Катерина Вторая: панове!
И встала в Одессе да в Питере наизготове,
и встала, как Матерь Великая в бронзе и в камне.
Как жаль, что есть смерть человеческая, что телами
мы смертны. Но есть нечто выше – есть наша память!
И властно взирает на вечно шумящий, кадетский
Царица как будто за храм, на проспект ея Невский!
Строитель, в миру основатель и освободитель
внук – Царь Александре Второй, так его почитали.
И он подписал Манифест.
Да хоть что говорите,
а он – управитель!
Воздвиг сей он памятник знатный на весь город Питер!
Михайло Микешин из глины ваял три скульптуры,
из меди выплавливал эти людские фигуры!
На ярусе среднем – Суворов, Потёмкин, Румянцев,
Орлов, адмирал Чичагов, да Дашкова, Державин,
Бецкой, Безбородов. Над ними фигура в багрянце
стоит величаво огромная Матерь-Держава!
У Бога все живы, у Бога нет мёртвых, снесенных,
полковников нет, нету сотников и есаулов,
нет ксёндзов, казаков, князей, нет деревней, посулов,
у Бога лишь верующие в него есть,
поэтому – всё им!
Любите историю – разную, всякую. Это,
что нас охраняет, нас учит. От Леты до Леты.
Историю может судить только самый немощный,
царей осуждать да правителей все мы охочи.
Придите сюда – поглядите царице полночной
во царские, синие, светом пронзённые очи!
***
Всевышнего распяли. Как смирится?
Как притворится, что мы не убийцы,
а так – гуляющая шумная толпа.
Как нам не слышать слов несчастной мамы?
- О, дайте руку подержать
хотя бы.
Он – сын мой! Сын. А смерть всегда глупа,
тупа и равнодушна ко слезам и
как будто бритвой все слова у рта…
Что вы наделали? Он Богочеловек,
теперь ни человека нет, ни Бога.
Разбойник есть.
Есть проститутка.
Дождь есть, снег,
кричу от боли, горя, от ожога.
Кричу из каждой улицы, из пасмурного дня,
из птицы каждой, лошади, ослицы.
Он так просил:
- Накрой меня!
Он так просил:
Дай пить!
Дождь пал на лица.
И день прошёл, а после ночь прошла.
Но камень отодвинули – нет тела.
Но лишь хитон, обшарпанный, замшелый
Христовой музыкою рвёт колокола,
и рвётся, словно ниточка гранит.
Толпа орёт – распни Его, распни!
Скажи, что не напрасно с нами было:
товарищей своих несли в могилы,
По грязи волокуши мы тягали,
от дронов прятались в снегах белей эмали,
лежали ночью на обочине, вмерзая
всем телом в грязь,
она красней, чем знамя,
трёхсотого в болоте волокли.
Скажи, что не напрасно, всей пехотой
приказ начальника – такой был идиотский,
но мы росли, как травы, из земли.
Любая мать сейчас, как мать-Мария,
тихонько шепчет – только бы живой!
Бог – на кресте.
Пожертвовал собой.
Москва за нами. Впереди – Россия.
***
Перекрещусь: Бог есть! Бог есть!
Размером с кулачочек,
Дыханье – Бог!
Он – слово.
Песнь.
Во всём его есть почерк.
По белокаменной стене,
в Кремле, высокой колокольне.
Впаял свои он крепко корни,
тысячелетия корней.
Вот, например, сейчас меня
рукою гладит по затылку.
Как вы могли его распять?
Кричала Матерь:
- Сынку! Сынку!
И на коленочках ползла,
молясь, рыдая, громко плача.
Бог есмь!
И он не помнит зла,
он лучик, солнечный он зайчик.
Слеза ребёнка. Речки зыбь,
тропа, аллея, город, площадь.
Ты помоги нам победить,
состав не пропусти из Польши!
В том поезде БПЛА,
в том поезде взрывчатки глыбы.
А мы спасали их, едва
Европе угрожала гибель.
Спасали мы, когда болезнь,
развеяв мрак родной планеты.
Перекрещусь! Бог есть, Бог есть,
хоть вы кричите – нету.
***
Надо тоньше о Боге: касанием кончиков пальцев,
не кричать – говорить не пером, авторучкой – дыханьем!
Во «гресах покаяньем»! По древним камням подниматься,
так иду по ступенькам, так я продолжаюсь лобзаньем.
Его легкие, плевра, как будто из тоненьких линий.
Самоучкой пришла и такой самоучкой останусь!
О, безгрешный, бесстрашный, всеясный, до слёз самый милый
и при этом Он сильный, могущественный самый-самый!
Вот глазами ищу я Большую Медведицу в небе,
я всегда так ищу её там, где обитель святая.
Возошла она – яркая! Значит, спасёмся, хоть трепет
так охватит, облепит, когда нас ничто не спасает!
Кроме этого высшего, ясного Промысла, ибо
купола, как верхушки ракет между-звёздных воззрились!
Бог отводит болезни,
несчастия, даже погибель,
и он истину видит сквозь наши обманы и лживость.
Из коротеньких фраз,
из коротеньких нас,
из не мощных.
мы из мяса, из жил, мы из рёбер, костей, вен и кожи,
и куда бы ни шли, мы к Нему идём, хоть припорошен
неизменный наш путь во снегах, во метелях, сквозь дождик.
Вот и жизнь позади, но для Бога конца нет, начала,
и опять, и опять в небе яркие звёзды ищу я.
Со звездой мне спокойней,
меня мама в чреве качала
под Большою Медведицей, вот и ищу я большую!
Это сад. Это яблоки. Красные помыслы Спаса.
До всего длинный путь, а к Нему сквозь молитву короткий.
Где никто не поймёт меня, там Ему, Боженьке, ясно,
коль тревожно в душе, но Господь унимает тревогу.
ТРУСКАВЕЦ. ЗАПАДНАЯ УКРАИНА. 1974 ГОД
Православный и греческо-римский красив Трускавец,
это было во прошлом столетии, в семидесятых, советских,
на проспекте, где шляхта гуляла, прошу, чтоб отец
излечился от рака, гляжу на полдневные фрески.
Этот город с бюветом повсюду известен. Сюда
приезжали на злотые со всей Европы лечиться,
и на наши рубли цвета красного с Лениным в дар
приезжали начальники, домохозяйки, певицы.
Всем дорога открыта, шахтёрам, врачам, столярам,
был единый народ, вот что значит фрагмент реализма!
Но древесная плешь европейства мадьярского у громодян
была очень заметна, что вылилось позже в «без визы»!
Этнос громко звучал от мастичных, войтовских с Карпат,
но меня поражало не это, а выспренность спесью,
и ходили потомки гуцулов глядеть водопад,
пить целебную воду. И мы это делали вместе!
И для всех одинаково билась в фонтанах вода,
и для всех одинаково вкус горьких ягод струился.
И стояла скульптура, которую высек Боднар,
и текла где-то там
у панов одичалая Висла.
Трускавец, Трускавец, ты застыл в ожиданье навек,
где звучал только русский, иного там не «вразумели»!
Всем желали здоровья калмык, белорус и узбек,
всем желали там жизни,
не этой готической смерти!
Вот могила Мицкевича, вот из железа Тарас,
почитай кобзаря возле горькой «Нафтуси» у центра.
Матка боска, помилуй их, как Богородица нас,
сохрани этот край в своём чреве обвитый, в плаценте!
Горы, горы вокруг. Вниз по улице возле рядов
с самостийными, тёплыми вывесками на базаре.
Я пила эту воду из кружек, пиал, из дудков,
из пластмассовых трубочек, что упакованы в таре.
В кружевах белопенных гуляли дивчины, бренча
старомодными бусами, в кофтах, кафтанах, сапожках.
Можно пить из источников, выложенных в кирпичах,
но в течение часа в воде исчезала возможность
исцелять! Ну и оборотень – нефтяная вода,
как из Вия – священный,
из навки – привет непорочный.
Ничего не поможет: ни кубик прозрачного льда,
ни лимон, ни чеснок, ни в Каварнях сухой уголёчек.
Пахло кислым вином, пахло плесенью, тинным ручьём.
О, как я не хочу, чтобы нас разметало хохлятство
в эту крайнюю крайность, во вражью трясину, в ничто,
в безрассудность вождей. Вот чего надо остерегаться!
