Поэтическая стихия в тургеневской прозе
Все тургеневские герои проходят испытание любовью – своего рода проверку на жизнеспособность. И в этом романе ключевая роль отводится отношениям Базарова с Одинцовой. Первая реакция, которую вызывает Анна Сергеевна, появившись на губернском бале, – всеобщее внимание к её одухотворённой красоте. Явление её особенно знаменательно в кругу людей, где всё поражает своей неестественностью: и аристократическая чопорность, и нигилистическая самоломанность. А Тургенев воскрешает здесь поэтические страницы романа Пушкина «Евгений Онегин». Вспомним впечатление Онегина от явившейся на великосветский бал Татьяны:
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех…
Приезд Анны Сергеевны тоже меняет в романе Тургенева привычную систему ценностей, принятую расстановку социальных сил. Даже важный сановник Колязин робеет, обращаясь к Одинцовой с подобострастными речами. А она ведёт себя так, как и подобает царице красоты, королеве бала. Для неё все люди равны. «Она так же непринуждённо разговаривала с своим танцором, как и с сановником, тихо поводила головой и глазами и раза два тихо засмеялась». Как и у Пушкина: «Всё тихо, просто было в ней».
После встречи с Одинцовой в губернском городе Базаров с Аркадием едут к ней в усадьбу. «Базаров был великим охотником до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью, считал рыцарские чувства чем-то вроде уродства или болезни и не однажды выражал своё удивление: почему не посадили в жёлтый дом Тогенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами?»
Таким «трубадуром» духовной любви был у нас Жуковский. Он перевёл на русский лад балладу Шиллера «Рыцарь Тогенбург». В этой балладе герои способны любить друг друга только чистой, духовной любовью. Плотские страсти незнакомы и непонятны им:
И душе его унылой
Счастье там одно:
Дожидаться, чтоб у милой
Стукнуло окно,
Чтоб прекрасная явилась,
Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
Ангел тишины…
Время годы уводило…
Для него ж одно:
Ждать, как ждал он, чтоб у милой
Стукнуло окно…
И вот герой Тургенева вопреки своему «нигилизму» невольно идёт по стопам Тогенбурга: «Базаров встал и толкнул окно. Оно разом со стуком распахнулось... Он не ожидал, что оно так легко отворялось; притом руки его дрожали. Тёмная мягкая ночь глянула в комнату с своим почти чёрным небом, слабо шумевшими деревьями и свежим запахом вольного, чистого воздуха» (Здесь и далее курсив мой. – Ю. Л).
Базаров не выдерживает. Стихия долго подавляемого чувства вырывается на простор, но с разрушительной силой: «Так знайте же, что я люблю вас, глупо, безумно… Вот чего вы добились». И в момент этого признания он упирается лбом в стекло окна, того самого, из которого не далее, как вчера, вливался в комнату «свежий запах вольного, чистого воздуха».
Теперь это окно закрыто: «Он задыхался; всё тело его видимо трепетало. Но это было не трепетание юношеской робости, не сладкий ужас первого признания овладел им: это страсть в нём билась, сильная и тяжёлая – страсть, похожая на злобу и, может быть, сродни ей...
Одинцовой стало и страшно и жалко его». В порыве жалости и сострадания она протянула вперёд обе руки с надеждой успокоить Базарова. А как откликнулся нигилист на этот жест? «Он быстро обернулся, бросил на неё пожирающий взор – и, схватив её обе руки, внезапно привлёк её себе на грудь», а потом, когда Одинцова отскочила в угол, он «рванулся к ней». «“Вы меня не поняли”, – прошептала она с торопливым испугом».
Любовная коллизия романа завершается тем, что Тургенев сводит аристократа Кирсанова и демократа Базарова в сердечном влечении к Фенечке и её народным инстинктом выверяет ограниченность того и другого героя.
Павла Петровича привлекает в Фенечке её простодушие: он задыхается в разреженном воздухе своей аристократической «высокогорности». Но любовь его к Фенечке слишком заоблачна и бесплотна: «Так тебя холодом и обдаст!» – жалуется героиня Дуняше на его «страстные» взгляды.
Базаров, напротив, ищет в Фенечке жизненное подтверждение своему взгляду на любовь как на элементарное чувственное влечение: «У вас, когда вы читаете, кончик носика очень мило двигается». «Я люблю, когда вы говорите. Точно ручеёк журчит». «Эх, Федосья Николаевна! поверьте мне: все умные дамы на свете не стоят вашего локотка». Но эта простота оказывается хуже воровства: она глубоко оскорбляет Фенечку, и нравственный укор слетает с её уст: «“Грешно вам, Евгений Васильевич”, – шепнула она, уходя. Неподдельный упрёк слышался в её шёпоте.
Базаров вспомнил другую недавнюю сцену, и совестно ему стало, и презрительно досадно». Неудачу с Одинцовой Базаров объяснял для себя барской изнеженностью богатой аристократки. Но применительно к Фенечке о каком «барстве» может идти речь?! Аналогичный тип русской женщины, «величавой славянки», Некрасов нашёл вслед за Пушкиным в крестьянской среде:
Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц…
Очевидно, в русской женской природе – крестьянской или дворянской, какая разница! – заложена отвергаемая героем одухотворённость и нравственная чистота.
Крайности снова сошлись, страдают и Базаров и Павел Петрович, но причины их поражения противоположны: Павел Петрович удаляется в бесплотную духовность, а Евгений Базаров грешит плотской бездуховностью. Оба героя беспощадны к органической целостности жизни, и она убегает от них.
Уроки любви привели к кризису односторонние, вульгарно-материалистические взгляды Базарова на жизнь. Перед героем открылись две бездны: одна – загадка его собственной души, которая оказалась глубже и бездоннее, чем он предполагал; другая – загадка мира, который его окружает. От «микроскопа» героя потянуло к «телескопу», от «инфузорий» – к звёздному небу над головой. «Чёрт знает, что за вздор! – говорит Базаров Аркадию. – Каждый человек на ниточке висит, бездна ежеминутно под ним разверзнуться может, а он ещё сам придумывает себе всякие неприятности, портит свою жизнь». Но будь мысли Базарова полностью слиты с природными стихиями, не имей он в своей душе более высокой и одухотворённой точки отсчёта, – откуда бы взялась в нём эта обида на земное несовершенство, на недоконченность, недовоплощённость человеческого существа?
Раздумья Базарова о смысле жизни, о смерти и бессмертии, о вере и безверии были характерны и для самого Тургенева. Неслучайно в письме к Е. Е. Ламберт он говорил: «Да, земное всё прах и тлен – и блажен тот, кто бросил якорь не в эти бездонные волны! Имеющий веру – имеет всё и ничего потерять не может; а кто её не имеет – тот ничего не имеет, – и это я чувствую тем глубже, что сам принадлежу к неимущим! Но я ещё не теряю надежды...»
Тургенев не мог решить вопрос о существовании Бога и бессмертия однозначно и уверенно. Но к существованию стоящей над людьми благодатной силы он относился с постоянной, никогда не замолкавшей внутренней тревогой. Он был очарован таинственностью и загадочностью бытия, восхищён хрупкой и ускользающей на земле красотой, которая, казалось, могла бы «спасти мир». Когда Герцен, восхищаясь финалом романа «Отцы и дети», сказал Тургеневу: «Реквием на конце – с дальним апрошем к бессмертию души – хорош, но опасен, ты эдак не дай стречка в мистицизм», – Тургенев отвечал, что в мистицизм он не ударится, но в отношении к Богу придерживается мнения Фауста:
Кто, на поверку,
Разум чей
Сказать осмелится: «Я верю»?
Чьё существо
Высокомерно скажет: «Я не верю»?
В Него
Создателя всего,
Опоры
Всего: меня, тебя, простора
И самого Себя?
Не умея ответить на роковые вопросы о драматизме любви и познания, о смысле жизни и таинстве смерти, Базаров, в отличие от его творца, Тургенева, пытается заглушить в своём сердце ощущение трагической серьёзности этих вопросов. Но, как незаурядный человек, он не может с собою справиться. Данные естествознания его от этих тревог не уберегают. Он ещё склонен упрекать себя в отсутствии равнодушия к презренным аристократам, к несчастной любви, поймавшей его на жизненной дороге. В минуты отчаяния, когда к нему пробирается «романтизм», он ещё негодует, топает ногами и грозит сам себе кулаком. Но в преувеличенной дерзости этих упрёков скрывается другое: и любовь, и поэзия, и сердечное воображение непрошено поселились и живут в его собственной душе!
Попытка Базарова уйти с головой в любимые занятия естественными науками оказывается после любовной катастрофы безуспешной. «Лихорадка работы с него соскочила и заменилась тоскливою скукой и глухим беспокойством. Странная усталость замечалась во всех его движениях, даже походка его, твёрдая и стремительно смелая, изменилась». Именно в таком психически расслабленном состоянии он и совершает непростительную для медика оплошность.
Неотвратимый удар судьбы чувствуется в роковом исходе жизни Базарова. Последние страницы романа, где тургеневский реализм, сохраняя достоверность и психологическую правду, «возвышается до символа», искренне восхищали Чехова.
Впрочем, у современников Тургенева существовала и другая точка зрения на причины этой трагедии. Д. И. Писарев в статье «Базаров» утверждал, что смерть героя от пореза пальца никак не связана с общим ходом романа. Трагедию Базарова он видел в том, что передовому нигилисту пока ещё не нашлось места в отсталой России.
Иначе, более глубоко и тонко, оценивал финал романа Н. Н. Страхов. «Когда Базаров заболевает, когда он заживо гниёт и непреклонно выдерживает жестокую борьбу с болезнью, жизнь, его окружающая, становится тем напряжённее и ярче, чем мрачнее сам Базаров. Одинцова приезжает проститься с Базаровым; вероятно, ничего великодушнее она не сделала и не сделает во всю жизнь. Что же касается до отца и матери, то трудно найти что-нибудь более трогательное. Их любовь вспыхивает какими-то молниями, мгновенно потрясающими читателя; из их простых сердец как будто вырываются бесконечно жалобные гимны, какие-то беспредельно глубокие и нежные вопли, неотразимо хватающие за душу. Среди этого света и этой теплоты умирает Базаров… Самая могила Базарова озарена светом и миром, над нею поют птицы, и на неё льются слёзы... Итак, вот оно, вот то таинственное нравоучение, которое вложил Тургенев в своё произведение. Базаров отворачивается от природы; не корит его за это Тургенев, а только рисует природу во всей красоте. Базаров не дорожит дружбою и отрекается от романтической любви; не порочит его за это автор, а только изображает дружбу Аркадия к самому Базарову и его счастливую любовь к Кате».
Пафос романа и движение авторской мысли в нём Страхов уловил проницательно. Однако критик не обратил внимания на то, что борьба «мрачных» и «светлых» начал идёт ещё и в душе самого Базарова. А потому фигура центрального героя у него помрачнела и потускнела, получилась однолинейной и обеднённой. Страхов слишком резко и круто развёл героя с окружающей жизнью.
Сцена смерти Базарова показывает, что к жизнеутверждающему фону, окружающему его смертное ложе, герой далеко не равнодушен. В его уходе из жизни есть беспримерный трагический накал и какая-то жгучая пламенность. «Не хочу бредить, – шептал он, сжимая кулаки, – что за вздор!» И являются ему в бреду огненные, красные собаки, а в довершение всего – возникает образ «леса», восходящий к «Божественной комедии» Данте:
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.
Каков он был, о, как произнесу,
Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу! .
Впервые этот образ появится в романе Тургенева в момент душевного смятения героя, вызванного любовью к Одинцовой. «Тогда он отправлялся в лес и ходил по нём большими шагами, ломая попадавшиеся ветки и браня вполголоса и её и себя…». Потом, в ночь перед дуэлью, Базарову снится сон: «Павел Петрович представлялся ему большим лесом, с которым он всё-таки должен был драться».
Другой сон, приходит на пороге смерти. Здесь образ «леса» связан уже с духовными устоями русской жизни, с которыми не сдружился наш герой: «Меня вы забудете, – начал он опять, – мёртвый живому не товарищ. Отец вам будет говорить, что вот, мол, какого человека Россия теряет... Я нужен России... Нет, видно не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник... мясо продает... мясник... постойте, я путаюсь... Тут есть лес...»
Образ леса символизирует в «Отцах и детях» ещё не освоенные Базаровым духовные устои национальной жизни, пренебрежение которыми не может пройти для человека безнаказанно. Бессильным перед смертью оказывается то «божество», на которое Базаров чуть ли не молился. Медицина и естественные науки отступили. Не помогли Базарову и «немцы, наши учители». Есть художественно продуманный ход в том, что смертный приговор Базарову выносит врач из немцев, «вертестер герр коллега». И не убеждения нигилиста спасают Базарова в час последнего испытания, а те поэтические силы его души, которые он в себе третировал, которые пытался вытравить как чепуху, гниль и художество, как унизительный романтизм.
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
