Из моих воспоминаний
1
Алексей Феофилактович Писемский родился 11 (23) марта 1821 года в селе Раменье Чухломского уезда Костромской губернии и по отцовской линии принадлежал к старинному роду бояр Писемских, издревле проживавших в приходе села Покровское на реке Письме в Буйском уезде Костромской губернии. Один из его предков Макарий Писемский, ученик св. Сергия Радонежского, был причислен к лику святых. Мощи его покоятся не в Макарьевском на реке Унже монастыре, как опрометчиво утверждал Писемский в своей автобиографии, а в храме Преображения Господня села Покровского на Письме. Другой его пращур, боярин Писемский, направлялся «Иоанном Грозным в качестве посла в Лондон».
Характерно, что при этом в своей автобиографии Писемский иронически замечал: «Вот и вся историческая слава моего рода», добавляя, что ближайшая его ветвь была совершенно захудалая. Как большинство русских дворян, он снисходительно относился к Православным святыням, а потому и не оценил по достоинству своих отцовских пращуров.
Родня писателя по материнской линии была, по его мнению, более культурной и процветающей. Деревня Печуры, принадлежавшая дворянам Шиповым, располагалась в четырёх километрах от моего родного волостного села Говеново (в советское время Светлое) с разорённой в 1940 году церковью. Лесная дорога от нас в Печуры шла на восток до Исаковской развилки. Здесь она поворачивала влево на мост через Тинку – глубокое озерцо на краю Печурского болота, заполненное тёмной торфяной водой. Из Тинки разбегались в разные стороны два ручья, истоки двух рек – Корбы и Касютинки. Взбегая в гору по сосновой гряде, дорога выходила на длинную, тянувшуюся на целый километр деревенскую улицу Печур, в конце которой дотлевали развалины бывшей барской усадьбы. Жители Печур владели московским, «акающим» произношением и чувствовали себя инородцами среди сёл и деревень моего края с типичным «окающим» говором. Печурские парни отличались задиристостью и постоянно дрались с соседями.
Вспоминаю, как в наш престольный праздник Преображения Господня раздавался с печурской стороны визгливый голос гармошки и грозные, лихие частушки подгулявших парней. При подходе к нашему селу распевалась, например, такая: «Огороды затрещали, / Мой товарищ побежал. / Не надейся на товарища, / Надейся на кинжал!» Большие парни шли впереди, в одну шеренгу с гармонистом. А за ними с кольями влачилась ребятня, которая была на подхвате и тащила орудия для драки. Порой и эта ватага недорослей писклявыми голосами выпевала-выкрикивала: «Я мальчишка-хулиган, / Батька делает наган: / От телеги отнимает / Колесо на барабан!» Драка заканчивалась обычно бегством печурских парней. «Окающих» на таких гулянках всегда оказывалось гораздо больше «акающих». Впрочем, такие поражения не лишали печурцев оптимизма и задиристости. А откуда пошла «печурская Москва», даже старожилы в моё время уже не помнили.
Но загадка эта разгадывалась довольно легко.
В семье владельца Печур, деда Писемского Алексея Матвеевича Шипова, было три дочери – Анна, Варвара и Мария. Анна Алексеевна, мать Писемского, являлась двоюродной сестрой друга Пушкина и Вяземского, директора Костромской гимназии Юрия Никитича Бартенева – прототипа главного героя позднего романа Писемского «Масоны». Большое влияние на мальчика оказал и Всеволод Никитич Бартенев, бывший флотский офицер. Духовный облик его нашёл отражение в романе «Люди сороковых годов».
Дворяне Шиповы и переселили в своё время из чухломского «акающего острова» в нашу «окающую округу» своих крепостных крестьян. А появление «московского» говора в самой Чухломе некоторые историки связывали с расправой Петра I над бунтовавшими московскими стрельцами. Значительная их часть была сослана властью в глухие леса костромского Заволжья.
После смерти Алексея Матвеевича печурская усадьба перешла по наследству двум его дочерям – Варваре и Марии. В этой семье Писемский рос, по его словам, любимым ребёнком – «каким-то божком для матери да сверх того ещё для двух тёток. Так что между соседним дворянством говорили, что у меня не одна мать, а три». В чухломском Раменье да в галичских Печурах и прошли его детские годы.
Опубликованные в 1856 г. «Очерки из крестьянского быта» принесли ему славу одного из лучших писателей России. Первый очерк, «Питерщик», был создан на материале чухломских впечатлений в усадьбе Раменье, а заключительный, «Плотничья артель», сохранил следы печурских наблюдений. Само разделение профессий тут достоверно: чухломские маляры в «Питерщике», галичские плотники в «Плотничьей артели».
В рассказе Петра, непокорного печурского крестьянина, упоминались сёла и деревни нашей округи, воспроизводились язык и нравы крестьянства этой местности: «Бывало можо так, что молодицы в Семёновском-Лапотном на базаре из-за Петрушки шлыками дирались». Это известный базар в селе Семёновском, который полвека спустя попал на одноимённую дипломную работу Б. М. Кустодиева.
«В Дьякове, голова, была у меня главная притона, – говорил Пётр. – День-то деньской, вестимо, на работе, так ночью, братец ты мой, по этой хрюминской пустыне и лупишь. Теперь, голова, днём идёшь, так боишься, чтобы на зверя не наскочить, а в те поры ни страху, ни устали!»
Между Печурами и Дьяковым в пору моего детства, как и во времена Писемского, ещё шумели леса – глухие и непроходимые. По узкой тропинке в этих лесных дебрях мы частенько бродили через Дьяково в Леонково ловить рыбу на речке Суздаль.
Отмечено Писемским и процветавшее в этом углу Галичского уезда народное колдовство. «Колдун, батюшка, у нас был в деревне Печурах. Старик мудрый, это что говорить! Что ведь народу к нему ездило всякого: и простого, и купечества, и господ – другой тоже с болестью, другой с порчей этой... И кто бы теперь к нему ни пришёл, сейчас ставь штоф вина, а то и разговаривать не станет: лом был такой пить, что на удивленье только!»
И в моё время, неподалёку от Печур, в деревне Черницыно, жила колдунья, слава о которой распространялась едва ли не по всей России. После Великой Отечественной войны к ней тянулись женщины из самых отдалённых городов и сёл нашей Родины. «Мальчик, не знаешь ли ты, как нам пройти в Черницыно?» – частенько спрашивали меня молодые женщины, бредущие с котомками издалека. Распространялась молва, что черницынская колдунья по фотографии угадывает судьбу человека.
Так связывались разные времена. «Очерки из крестьянского быта» Писемского перекликались с событиями современности. Далёкое становилось близким.
2
Писемский, знавший характер русского мужика из первых рук, считал умозрительными и утопическими надежды «нигилистов» на крестьянскую революцию, Ход реформы 1861 года ещё более укрепил его в правоте своих воззрений. В письме от 24 марта 1861 года он сообщал Тургеневу: «Хочу уж отправиться в деревню составлять в своём именьишке и в имении тётки уставные грамоты. Не знаю как в деревне, но здесь народ принял объявление о свободе самым равнодушным образом: я это знал наперёд. Тех нравственных привилегий, которые он тут получил, он ещё не понимает и не оценивает, а что в материальном отношении его положение весьма мало улучшилось, а в других местах ещё ухудшилось, – это он видит хорошо».
В июле 1861 года Писемский обращался к Тургеневу в Париж уже из Печур: «Более месяца, как я в деревне, поехал отдохнуть, успокоиться, поработать, а между тем отовсюду окружающий вас крестьянский вопрос, по милости которого из русского человека так и лезут разного рода таящиеся в нём мерзости, как-то: тупость, мелкое своекорыстие, подлое вольничанье, когда узду несколько поотпустили, а с другой – злящаяся, но уже беззубая власть – словом, каждый день самые отвратительные и возмутительные сцены».
Визит Писемского в Печуры летом 1861 года явился важной вехой в его творческой биографии. Здесь он впервые на собственном опыте ощутил драматические последствия первых шагов реформы «сверху». Крестьянские эпизоды романа «Взбаламученное море» (1863) создавались по следам печурских впечатлений. Любопытны тут и биографические параллели. Дворянин Бакланов, отправляется из Петербурга в провинциальную глушь, в имение тётки, подписывать уставные грамоты: «Почтенная девица сия, как только был получен первый манифест об освобождении крестьян, захирела и померла: “Я родилась и умру госпожой своих людей!” – были последние её слова перед смертью».
В романе даётся широкая панорама русской жизни 1850–60-х гг. от столиц до провинциальных глубин. Писемский не стремится поучать читателей. «Мы имеем совершенно иную (чтобы не сказать: высшую) цель и желаем гораздо большего: пусть будущий историк со вниманием и доверием прочтёт наше сказание: мы предоставляем ему верную, хотя и не полную картину нравов нашего времени, и если в ней не отразилась вся Россия, то зато тщательно собрана вся её ложь».
Скептический взгляд Писемского на ход и результаты «великой реформы» связан с осознанием незрелости русского общества, «не привыкшего к самомышлению». «После рабского повиновения властям – такое же рабское, насильственное и безотчётное подчинение модным идейкам». Главный герой романа, дворянин и либерал Бакланов, – «представитель того разряда людей, которые до 1855 года замирали от восторга в итальянской опере и считали, что это высшая точка человеческого назначения их на земле, а потом сейчас же стали, с увлечением и верою школьников, читать потихоньку “Колокол”. Внутри, в душе у этих господ никакого самоделания, но зато натираться чем угодно снаружи – величайшая способность!»
Впервые в русской литературе, предвосхищая «Бесов» Достоевского, Писемский показывает связь русского либерализма с нигилизмом, духовную связь «отцов» с «детьми». Либерал Варегин говорит о нигилистах: «...Они плоть от плоти нашей, кость от костей наших. То, что мы делали крадучись, чему тихонько симпатизировали, они возвели в принцип, в систему; это наши собственные семена, только распустившиеся в букет».
Крестьянские эпизоды романа призваны подчеркнуть всю иллюзорность «революционных доктринёров» и «либеральных фразёров» в их суждениях о революционных инстинктах русского мужика. По словам П. В. Анненкова, Писемский «не оказывал ни малейшего признака сентиментальных отношений к народу, какие окрашивали тогда все беседы о предстоящей реформе. Он был совершенно свободен от розовых надежд, которые возлагали на освобождение крестьянского населения. Он не доверял обещаниям множества благ, имеющих произойти от одного “свободного труда”. Он не приходил в восторг при мысли, что с эмансипацией прибывает на Руси несколько миллионов полноправных граждан и собственников».
В главе «Бунт» крестьяне отказываются подчиняться новым господам: «Госпожа померла, значит, мы и вольные; другой господин жив – властвуй, а умер – тоже ослобождаются... Молодые пускай сами себе наживают. Как же ты иначе-то волю-то сделаешь?». Затем происходит подавление «бунта» воинской командой: «Солдаты сомкнулись, человек двадцать мужиков остались у них в цепи. Один молодой парень хотел было выскочить из неё, солдат ткнул ему прикладом в лицо... “Ну, черти, дьяволы! Становитесь на колени!” – вскрикнул старик и сам стал на колени, за ним стали несколько мужиков». «А ведь есть господа, – говорит мировой посредник Варегин, – которые радуются этой бестолочи... Готовы даже подстрекать на неё народ... Движение здорового общественного организма в этом видят... Не подлость ли, я вас спрашиваю, кровью этих детей омывать свои безумные фантазии!?»
Призывая читателей к здравому смыслу, Писемский стремился предостеречь русское общество от опрометчивых шагов и резких движений. Реформа, по его мнению, лишь приоткрыла путь к долговременному и неспешному развитию, к терпеливому созидательному труду всех сословий общества на благо России.
Роман «Взбаламученное море», незаурядное произведение классической русской прозы, не получил заслуженной оценки. К нему отнеслись с предубеждением, так как одновременно с широкой панорамой русской жизни за несколько десятилетий, с правдивым освещением существенных сторон народного быта, Писемский пародийно изображал в нём русскую революционную эмиграцию и столичных «нигилистов». Именно эта сторона романа, опубликованного в журнале Каткова «Русский вестник» в 1863 году, вызвала гневное осуждение революционно настроенной молодёжи России. Судьба Писемского не является исключительной: многих захлестнул тогда бурный поток общественной жизни 1860-х годов. Н. С. Лесков, художник ещё более одарённый и самобытный, испытал то же самое. Да что там Лесков! И. С. Тургенев после выхода в свет «Отцов и детей» пережил столь тяжёлую драму разрыва с читателями, что даже хотел навсегда оставить литературное творчество.
***
В заключение скажу, что Печуры исчезли с карты России вместе с моим приходским селом. На их месте теперь заросшие бурьяном урочища. А вокруг вместо вековых лесов, безжалостно вырубленных и отправленных заграницу, пустые пространства до самого горизонта.
Смерть деревень обернулась непоправимыми, необратимыми утратами. Ушли с лица земли культурные гнёзда со своей уникальной историей. Зарастают места, где стояли деревни, обезличивается и отчуждается от нас родная земля…
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
