Мой выбор педагогического поприща был связан с увлечённостью литературой, с любовью к сельской школе и к деревенской природе. «Лес о тебе соскучился, – писала мне моя учительница-мама. – Ждёт тебя. Кажется, дом и тот тоскует, наверное, оттого так и холодно в нём. Дорого нам и делает нашу жизнь светлой то, что ты любишь дом, родину, нас»... Мама была права. Я действительно долгое время не мыслил себя городским жителем. Именно потому в августе 1957 года я и решил поступить на только что открытый в Костромском пединституте историко-филологический факультет с надеждой вернуться потом в родное село.
Но жизнь моя сложилась иначе. Уже на первом курсе нас встретил молодой преподаватель, который сыграл ключевую роль в моей судьбе. Вместо школьного учителя он направил мой жизненный путь на стезю литературоведа, историка русской литературы. Этим преподавателем был Николай Николаевич Скатов. В первом семестре он читал нам курс введения в литературоведение. Все его лекции я аккуратно посещал и записывал. Тетрадочка с этими записями хранится у меня до сих пор, как драгоценная реликвия. Покоряла его эрудиция, широта культурных интересов, духовная независимость и свобода. К нему тянулись молодые сердца, к его советам прислушивались. За короткое время работы в Костроме он стал учителем и воспитателем целого поколения костромских литературоведов.
Николай Николаевич умел в своих лекциях не только увлекать эмоциональным освещением литературного материала, но и пробуждать научную интуицию, развивать творческий потенциал, воспитывать исследовательские умения и навыки студентов. Второй семестр второго курса ознаменовался для нас его лекциями по истории русской литературы XIX века, которые он читал в течение полутора лет. В отличие от многих талантливых педагогов, у которых нам посчастливилось учиться, Николай Николаевич пробуждал в нас не только любовь к литературе, но и живой интерес к историко-литературной науке, которая в его освещении открывалась нам полной тайн и ещё не разгаданных загадок. Так, как он делал это в своих лекциях и на практических занятиях, среди наших педагогов не умел делать никто. В его лекциях открывался высокий гуманитарный смысл литературоведения как науки, имеющей прямое отношение к самим основам национальной жизни, к генетическим корням её. Это было литературоведение, адресованное всем и каждому, доступное и понятное, обладающее живым, образным, художественным языком.
Особое внимание он уделял не только разбору творчества отдельных писателей-классиков, но и анализу их окружения. Писатель у него погружался в литературный процесс, открывался перед нами как в творческой индивидуальности, так и в диалогической связи с общим движением отечественной литературы.
Николай Николаевич показывал, как во взаимодействии и диалоге русские писатели на наших глазах формировали индивидуальный облик национальной литературы. Творчество одного писателя открывалось навстречу другому, в многообразии просматривалось единство: внутри самой литературы выявлялся закон «общественной солидарности», упраздняющий непроницаемость отдельных художественных течений, направлений и школ.
Живой взгляд на писателя опирался в его лекциях на прочный фундамент исторической эпохи, литература включалась в общественную жизнь. Особую роль в его курсе играли обзорные лекции, в которых от литературных вершин мысль обращалась к писателям второго ряда, к раскрытию существенных сторон историко-литературного процесса в самом глубинном его течении. Национальная литература интересовала Н.Н. Скатова не только в лице отдельных и ярких её представителей, но и в её уникальном художественном единстве, в её национальном своеобразии, раскрывающемся на фоне западноевропейских литератур. Именно потому Николай Николаевич начинал свой курс необычно, с вводной лекции: «Мировое значение русской литературы». После такого введения при изучении отдельных писателей в сознании студента не угасало ощущение художественного единства русской литературы, её неповторимого национального лица.
Замечательно, что литературная критика в те годы ещё не отпочковалась в особую дисциплину, и Николай Николаевич включал лекции о классиках русской критики в общий историко-литературный процесс. Более того, на четвёртом курсе мы слушали теоретический спецкурс Николая Николаевича о литературной критике и эстетике В.Г. Белинского. Этой проблеме была посвящена его кандидатская диссертация «В.Г. Белинский о критике. (Проблема критики в эстетике В.Г. Белинского)», которую он защитил в 1959 году.
Именно Николай Николаевич приобщил меня к чтению серьёзных литературоведческих книг. Он посоветовал приобрести монографию Г.А. Гуковского «Пушкин и проблемы реалистического стиля» (М., 1957). Я купил её в книжном магазине, где в то время находился упразднённый ныне «за ненадобностью», а в те годы довольно богатый отдел «Литературоведение», и не просто прочёл, но тщательно её законспектировал. С этой книги началось для меня глубокое увлечение историей русской литературы, которое мне суждено было пронести через всю жизнь. А на четвёртом курсе под руководством Николая Николаевича я начал работу на тему «Романтизм Лермонтова», которую предложил потом в качестве реферата при поступлении в аспирантуру.
В своих лекциях Николай Николаевич стремился показать непреходящее значение тех художественных открытий, которые составляют душу нашей классики, которые сохраняют её вечную актуальность. Не случайно одну из своих книг он назвал потом «Далёкое и близкое». От «далёкого» мысль лектора устремлялась к «близкому»: раскрывая то, что сменяется, он обращал внимание студентов на то, что стоит, что удерживается неизменным в глубинном существе русской жизни. В своих лекциях Николай Николаевич показывал, что классическая русская литература торжествует над течением времени: наше прошлое оказывалось в самом прямом смысле нам близким, а наша современность, по неумолимой логике органического роста жизни и литературы, напоминала о далёком, в новых исторических условиях заново воскрешая его.
Такой подход к изучению литературы был далеко не безопасным в те годы, хотя они и вошли в летописи отечественной истории ХХ века под названием «оттепели». Николай Николаевич, конечно, рисковал, когда в лекции о романе Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия», например, недвусмысленно намекал нам на «современность» ключевого слова «годить», провозглашаемого как образец благонамеренного поведения для русской интеллигенции. Раскрывая книгу и озорно поглядывая на аудиторию, Николай Николаевич читал: «Русские вы, а по-русски не понимаете! чудные вы, господа! Погодить – ну, приноровиться, что ли, уметь вовремя помолчать, позабыть кой об чём, думать не об том, об чём обыкновенно думается, заниматься не тем, чем обыкновенно занимаетесь… Например: гуляйте больше, в еду ударьтесь… Вот это и будет значить “погодить”».
Но благонамеренно «погодить» Николаю Николаевичу Скатову в Костроме, увы, не пришлось. Ещё Достоевский предупреждал: «Любит современный человек падение праведника и позор его». В 1961 году неожиданно для нас начались гонения на учителя, организованные в институте его недоброжелателями. В сентябре 1961 года Николай Николаевич Скатов покинул Кострому. В Ленинградском педагогическом институте им. А.И. Герцена он подготовил и защитил докторскую диссертацию «Некрасов и русская лирика второй половины XIX – начала ХХ века». В течение многих лет он заведовал кафедрой истории русской литературы, был деканом факультета повышения квалификации для преподавателей вузов. В 1987 году его назначили директором крупнейшего в нашей стране академического Института русской литературы (Пушкинского дома), избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. Затем он стал членом президиума Санкт-Петербургского научного центра РАН, заместителем председателя экспертного совета ВАК РФ, главным редактором журнала «Русская литература». В течение восемнадцати лет Николай Николаевич возглавлял Пушкинский дом, сохраняя его научный потенциал в самые тяжёлые для нашей страны времена.
Человек мудрый и душевно щедрый, он простил причинённые ему в Костроме обиды. Связь с родным институтом, а потом и университетом он поддерживал всегда, причём, связь действенную и результативную. Именно он приложил максимум усилий к формированию в Костроме научной литературоведческой школы, именно он участвовал в изданиях некрасовских сборников в качестве первоначального их редактора, именно он помогал костромичам в организации и проведении ежегодных литературоведческих конференций.
Счастлив тот человек, на пути которого встретился настоящий учитель. Я принадлежу к числу таких счастливых людей. Лев Толстой говорил: «Если учитель имеет только любовь к делу, он будет хороший учитель. Если учитель имеет только любовь к ученику, как отец, мать, – он будет лучше того учителя, который прочёл все книги, но не имеет любви ни к делу, ни к ученикам. Если учитель соединяет в себе любовь к делу и к ученикам, он – совершенный учитель». Николай Николаевич Скатов был и остаётся для меня именно таким совершенным учителем.
Большое влияние оказали на студентов историко-филологического факультета «зарубежники». Курс античной литературы читала нам Елена Борисовна Демешкан. До сих пор звучит в ушах музыка греческого гекзаметра: она не цитировала «Илиаду» Гомера, а ритмически, с завораживающей мелодичностью её распевала:
Гнев, о, богиня, воспой / Ахиллеса Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам / тысячи бедствий соделал…
А вслед за этим так же напевала она пушкинские стихи на перевод «Илиады» Н.И. Гнедичем:
Слышу умолкнувший звук / божественной эллинской речи,
Старца великого тень / чую смущённой душой.
Лекции её были эмоциональными, художественно завершёнными, может быть, не отличающимися глубиной мысли, но покоряющими слушателей красотою устного слова. Было такое ощущение, как будто она взяла нас тогда за руку и увела в Древнюю Грецию, в её мифологию, в мир Гомера и Сафо, Эсхила и Еврипида. И при этом она постоянно держала в уме органическую связь русской литературы с античной традицией. Она цитировала нам стихи Пушкина, написанные гекзаметром на Царскосельскую статую работы Соколова, изображающую Перетту (из басни Лафонтена) с разбитым кувшином, из черепка которого непрерывно льётся вода:
Урну с водой уронив, / об утес её дева разбила.
Дева печально сидит, / праздный держа черепок.
Чудо! не сякнет вода, / изливаясь из урны разбитой;
Дева, над вечной струей, / вечно печальна сидит.
В аудиторию Елена Борисовна входила полновластной хозяйкой, торжественно водружала рядом с кафедрой бывший тогда в моде рюкзачок, открывала окна, чтобы проветрить аудиторию, и начинала свою очередную лекцию. Всякий раз это было торжество удивлявшего нас красноречия и радостного чувства приобщения к духовным истокам русской культуры. Её лекции охотно посещали студенты физмата и других факультетов.
Уже с первого курса она привлекала нас к работе в научном кружке, который вела строго, требовательно и ответственно. В кружке её участвовали не только филологи. Старшекурсники читали здесь готовые научные доклады, а нам предлагалось слушать старших товарищей и определяться с темой будущей работы. Помню, что Елена Борисовна порекомендовала мне для начала проштудировать работу Александра Николаевича Веселовского «Противоречия итальянского Возрождения», опубликованную в «Журнале Министерства народного просвещения» за 1888 год. С трудом раскопав этот журнал в книгохранилище Костромской областной библиотеки, я несколько дней усердно осваивал и конспектировал эту статью. Несмотря на то, что к учёбе на первом курсе я относился безалаберно, Елена Борисовна выделила меня из общей массы студентов и предложила посещать её кружок, а на зачёте по античной литературе, рядом с традиционной записью «зачетно», поставила ещё и оценку «+5». Отличную оценку я получил у неё и по курсу «Зарубежной литературы Средних веков и эпохи Возрождения».
Жила Елена Борисовна в Москве, а в Костроме появлялась наездами, где ютилась в номерах студенческого общежития. Ходили слухи, что долгое время она работала в МГПИ им. В.И. Ленина, но по какой-то причине уволилась и временно устроилась на работу в наш провинциальный институт. Она и вела себя у нас как столичная дама. Женщина властная и гордая, знавшая себе цену, она уверенно держала в руках студенческую аудиторию. А ещё она увлекалась спортом, играла в теннис в институтском спортивном зале – на потеху и удивление провинциалов.
Бросалось нам в глаза и другое – предвзятое отношение Елены Борисовны к нашей сокурснице Берте Беркович. Она постоянно отчитывала её то за минутное опоздание, то за мимолётный разговор с соседкой, то за естественный обмен мнениями во время лекций. Простодушная и милая Берта раздражала её самим своим существованием. Казалось, она умышленно искала повод, чтобы к ней придраться. Понять причину её нетерпимости мы не могли.
Во втором семестре первого курса Елена Борисовна посвящала нас в литературу средних веков и эпохи Возрождения, а в первом семестре второго курса – в зарубежную литературу XVIII века. Но курс этот она не закончила, сославшись на то, что строптивый деканат не даёт ей часов. Остались непрочитанными ключевые темы курса – творчество Шиллера и Гёте. Наскоро приняв экзамен, она навсегда исчезла из нашего поля зрения. Что с ней случилось тогда, почему она оставила Кострому, мы не знали.
Спустя семь лет, мы с приятелем, встретив её в Публичной библиотеке Ленинграда, очень обрадовались, а она как-то испуганно и неохотно признала нас и не поддержала естественный и благодушный порыв к общению. Ей, очевидно, не хотелось вспоминать о костромском эпизоде её жизни. Так и остался для нас загадкой её срочный отъезд из Костромы в 1959 году. И лишь спустя пятьдесят семь лет я разгадал эту загадку, наткнувшись на описание жизненной драмы Елены Борисовны.
Приведу отрывок из статьи Льва Аннинского «Отзвуки, отсветы, отблески. Заметки на полях книги Геннадия Костырченко», где раскрывается не только причина срочного отъезда от нас Елены Борисовны, но и все перипетии её жизни: «Теперь эту женщину уже, наверное, мало кто помнит, меж тем по степени одержимости она в списке антисемитов сталинской эпохи достойна красной строки. В книгу Костырченко она введена с эпитетом “некая”».
И далее Аннинский приводит большую цитату из этой книги:
«Некая Е. Б. Демешкан, дочь полковника царской пограничной охраны, расстрелянного в Крыму красными, скрыв своё дворянское происхождение, в 1934 году поступила в Московский государственный педагогический институт, где после получения диплома осталась на кафедре западной литературы, возглавлявшейся Исааком Марковичем Нусиновым. В 1941 году Елена Борисовна защитила под его руководством кандидатскую диссертацию. Потом она была эвакуирована в Ульяновск, откуда ей в 1943 году помог возвратиться обратно в МГПИ всё тот же Нусинов, устроивший её доцентом на своей кафедре.
Однако, чутко уловив нагнетавшиеся сверху антисемитские настроения, молодая специалистка направила в ЦК ВКП (б) донос на своего благодетеля, уличив его в придании руководимой им кафедре “известного национального профиля”. Вскоре приехала комиссия со Старой площади, и в начале 1945 года Нусинов был снят с работы. Такой результат окрылил Демешкан, которая, заявляя теперь, что её поддерживают видные работники из ЦК, открыто стала проповедовать в институте антисемитские взгляды. <…> Неоднократные попытки администрации и общественных организаций МГПИ как-то урезонить Демешкан только ещё больше распаляли антисемитку, сетовавшую на то, что её преследуют за правду. С каждым годом её юдофобская агитация становилась всё более вызывающей, а попытки “разоблачить антипатриотическую деятельность в институте троцкистско-бундовского охвостья” более масштабными. <…> И только вынесенный не в пользу Демешкан вердикт Верховного Суда РСФСР поставил точку в этом деле. [Это случилось в конце 1958 года.] Заметая следы, Демешкан уехала на Дальний Восток, преподавала в педагогическом институте в Магадане, вышла там замуж, стала Калаповой».
«Так завершается эта история у Костырченко, – пишет Л. Аннинский, но предлагает от себя совсем другую, более сложную и драматичную интерпретацию её судьбы. – Я, однако, намерен поставить в этом деле другую точку. Я отнюдь не склонен думать, что, отъезжая на Дальний Восток, Е. Демешкан “заметала следы”. Не та натура! Я даже не готов счесть эту женщину сумасшедшей, хотя её ненависть к евреям явно перехлестывает в манию. Но тогда откуда, откуда это? А вы перечитайте начало. “Дочь полковника, расстрелянного в Крыму красными...” На глазах у девочки, что ли, расстреливали? Запросто. Кто расстреливал – конкретно? То есть не в смысле: кто целился и стрелял – да кто угодно! Но кто приговаривал? Я сильно подозреваю, что комиссар, поставивший царского полковника к стенке, был евреем. Остальное экстраполируйте».
«Экстраполируем»! Репрессии в Крыму остались, пожалуй, самой мрачной страницей в истории гражданской войны. Для ликвидации белых офицеров приехала в Крым «особая тройка», наделённая ничем не ограниченной властью. В её состав вошли председатель Крымского военно-революционного комитета Бела Кун (венгерский еврей) и его любовница, секретарь обкома партии Розалия Самойловна Залкинд («Роза Землячка», которую А.И. Солженицын назовёт «фурией красного террора»), а также председатель ЧК Михельсон. Фрунзе в листовках обещал солдатам и офицерам Врангеля жизнь и свободу, поэтому многие белогвардейцы остались в Крыму после занятия его красными. Подавляющее большинство с готовностью пришло на регистрационные пункты с документами, удостоверяющими личность. Отец Елены Борисовны был в их числе. Им предложили заполнить анкеты с перечнем вопросов, среди которых был основной: почему не выехали за границу вместе с отступающей армией Врангеля, а остались в Крыму. Отвечая на него, офицеры писали о своей любви к родине, о том, что на чужбине им делать нечего, что они хотят жить в России и работать на благо народа. Однако приговор всем им был беспощаден и жесток. Раздетых и привязанных друг к другу, их вывели к месту казни, поставили спиной к выкопанной ими же накануне общей могиле, и расстреляли из пулеметов. Так Землячка вместе с Бела Куном принялись уничтожать «недобитую белогвардейскую сволочь». Сначала их расстреливали, а потом Землячка заявила: «Жалко на них тратить патроны, топить их в море». Арестованных стали грузить на баржи и топить в море, привязывая им камень к ногам. Когда море было чистым, на дне были видны стоящие рядами люди. Только по официальным, заниженным данным Бела Кун с Землячкой, расстреляли и утопили в Крыму до 50 тысяч человек. Об этих событиях И.С. Шмелёв написал эпопею «Солнце мёртвых» – одну из самых трагических книг в истории мировой литературы.
В памяти Е.Б. Демешкан навсегда остался, по-видимому, этот кошмар, пережитая в детстве рана непрестанно кровоточила. Она-то, вероятно, и превратила её в упорную «скандалистку», хотя, при всём антисемитском «безудерже», не лишила же она её ни исследовательского дара, ни преподавательского таланта, ни любви к студенческой аудитории.
В 1964 г. Елена Борисовна с изменённой фамилией вернулась в Москву. В издательстве «Высшая школа» была опубликована её книга: «Е. Калапова. В.Г. Белинский о Шекспире. К вопросу о месте В.Г. Белинского в истории русского и зарубежного шекспироведения. М., 1964». В том же году, юбилейном для Шекспира, появилась в «Советской России» (1964. № 96. 23 апреля) её статья: «Калапова Е. Наш давний друг: К 400-летию со дня рождения Вильяма Шекспира».
Как мне удалось установить, в юности, до поступления в МГПИ, Елена Борисовна была активным членом Севастопольского музея краеведения. В 1975 году она передала список его членов в фонды Севастопольского Межшкольного краеведческого музея имени Е.Н. Овена. У неё хранился архив этого музея. Однако судьба его неизвестна. Скорее всего, он безвозвратно утрачен в конце 1980-х годов, сразу после смерти Е.Б. Демешкан.
Можно понять её коллег по московской кафедре, которых сокрушал антисемитизм Елены Борисовны, наделавший в среде московских литературоведов столько непоправимых бед. Об этом с праведным гневом рассказала Нина Павловна Михальская в книге воспоминаний «Течёт река». Но нам, юношам шестидесятых годов, оценивающим уроки наших учителей, надлежит всё-таки отделять «зёрна от плевел» и вслед за Пушкиным сказать:
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мёртвым и живым,
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.
Во втором семестре второго курса Елену Борисовну Демешкан, отъехавшую от нас в «дальние страны», сменил новый преподаватель зарубежной литературы – Владимир Яковлевич Бахмутский. Помню, как он явился в аудиторию сразу же после зимних каникул 1959 года и спросил, на чём остановилась в своих лекциях Е.Б. Демешкан.
В жизни «бывают странные сближенья»: по иронии судьбы былую «гонительницу космополитов» сменил на кафедре «гонимый космополит». Мы посетовали, что Елена Борисовна не успела дочитать нам курс, что мы не слушали лекций о Гёте. «Ну, хорошо, начнём с Гёте», – с улыбкой сказал Бахмутский. А далее случилось что-то необычное и непривычное. Голос преподавателя стал торжественным и напевным, он обрёл какую-то неземную, далёкую от обыденной жизни интонацию. Было такое ощущение, что произошло чудо: устами нашего современника заговорил человек, обладающий пророческим даром всеведения и мудрым глаголом пророка. Как будто грешный наш язык был не в силах проникнуть в тайны высокого, классического искусства, и нужно было решительно изменить его, подняться над его будничной ипостасью, чтобы с его помощью далёкое прошлое открылось нам. Казалось, что в устах лектора, через его вдумчивое, напевное слово, доносящееся оттуда, из глубины веков, с нами заговорил человек, лично знавший Гёте.
Мы застыли в оцепенении, жадно ловили каждое слово, забыв о записи. А Бахмутский ходил вдоль аудитории, изредка бросал взгляд в нашу сторону, и вершил своё вдохновенное проникновение в жизнь и творчество Гёте. Постепенно, неторопливо и зримо раскрывалась нам глубина художественной мысли Гёте, неразрывно связанная с его личностью, с его эпохой. В течение десяти аудиторных часов мы погружались, как заворожённые, в мир великого гения немецкой литературы. Это было торжество лекторского искусства, перед нами выступал человек, обладавший редким сердечным умом и завидным даром художественного слова.
После Гёте пошли немецкие романтики, вслед за ними, заговорили англичане (Байрон, Шелли, Вальтер Скотт), французы (Шатобриан, Жермена де Сталь, Бенжамен де Констан, Альфред де Виньи, Жрож Санд, Виктор Гюго). Мы осваивали с Бахмутским художественные миры великих реалистов Франции (Стендаль, Бальзак, Флобер), и Англии (Диккенс, Теккерей).
Спустя пять лет жена писала мне в Ленинград: «Сегодня весь день читаю книжку А. Гессена “Набережная Мойки, 12”. Пушкин предстаёт в ней живым. И вспомнился мне дар Бахмутского – умение нарисовать двумя фразами какого-то особенного, отличного от всех других человека». «Бахмутский живёт “вслух”, – сказала о нём в 1969 году, в дни его пятидесятилетия в Москве, коллега по кафедре Ольга Игоревна Ильинская. – Есть лекторы-ораторы, захватывающие слушателей эмоциональностью и блеском формулировок. Есть лекторы, не наделённые ораторским даром, но увлекающие глубиной и серьёзностью мысли. В лекциях Бахмутского есть изящество словесной формы, есть и глубина мысли. Но ему сверх того дана способность, которой обладают немногие. Его лекции – творческий процесс разыскания истины, в который втягивается вся аудитория. Анализируемое произведение предстаёт перед сознанием его слушателей многослойным и многозначным. Один за другим, как геологические пласты, в его лекциях обнажаются пласты смыслов произведения. Мы идем за лектором-исследователем все дальше и глубже, не отбрасывая уже найденного, но и не признавая его окончательным».
Владимир Яковлевич, который был в зените творческих сил (в сентябре 1959 года ему исполнилось 40 лет), с октября стал параллельно с нами читать курсы зарубежной литературы в Московском ВГИК-е. Так что во втором семестре третьего курса он посещал Кострому и Москву наездами, курсируя между ними.
Под руководством Владимира Яковлевича я «сотворил» первую в своей жизни научную работу. По учебному плану я обязан был писать курсовую по истории. Мне очень не хотелось этим заниматься, и Бахмутский нашёл выход. Он предложил мне в своём кружке тему, которая с его благословения была зачтена как курсовая по истории: «Романтический историзм Гюго в романе “Собор Парижской Богоматери”». Работая над темой, я несколько раз посещал его в общежитии. В общении со студентами он не допускал фамильярности и держал дистанцию. Впрочем, в дружеской близости с ним и не было никакой нужды, потому что он в наших глазах оставался человеком не от мира сего. Он жил там, далеко и высоко от нас, в мире великих писателей прошлого. Мы и воспринимали его не иначе, как живым их современником.
Владимир Яковлевич оценил мой труд и рекомендовал его на студенческую научную конференцию, которая состоялась в апреле 1960 года. Текст моего доклада по его просьбе перепечатала на машинке лаборантка кафедры. Так я впервые увидел своё сочинение в отпечатанном виде и, конечно, испытал при этом чувство гордости от некоторой «причастности» к числу «избранных» студентов Бахмутского.
Лекции Владимира Яковлевича произвели на меня такое сильное впечатление, что я испытывал удовольствие имитировать их вслух, опираясь на актёрские данные, которыми Бог меня не обделил. Помню, как дома, во время каникул, я распевал, лёжа на диване, лекцию Бахмутского о творчестве Виктора Гюго. Все его лекции я знал почти наизусть. Бабушка долго прислушивалась с кухни, а потом вышла и заинтересованно спросила меня, что это я читаю с таким энтузиазмом. Она думала, что я воспроизвожу текст по какой-то книге и удивилась моей импровизации. И я рассказал ей, что так читает курс зарубежной литературы любимый нами преподаватель.
Когда Владимир Яковлевич уехал, мои однокурсники частенько просили меня воспроизвести манеру его чтения, и я всегда охотно это делал. А летом 1960 года на пионерской практике в Кузнецове я «укрощал» по вечерам «дикую резвость» пионеров старшей группы лекциями «под Бахмутского», которые им очень нравились. Мальчишки на удивление лагерного начальства дружно ложились в кровати до отбоя, чтобы послушать обещанную им очередную импровизацию о романах Бальзака, Стендаля или Гюго.
Я бережно храню записи лекций Бахмутского, но, к сожалению, забыл интонацию и ритм его речи. Раньше, стоило мне взглянуть в тетрадь, как тут же они оживали в памяти. А теперь старые записи «оглохли» и утратили свой живой аромат. Недавно я нашёл в интернете магнитофонное воспроизведение двух лекций Владимира Яковлевича, сделанное студентами ВГИКа в 2001 году. Прислуживаясь к слабеющему старческому голосу, я хотел воскресить в памяти былое. Но от того Бахмутского, которого мы слушали в 1959–1960-х годах, тут не осталось и следа.
И вот гляжу я в безмолвные студенческие тетрадки 67-летней давности, силюсь вызвать из небытия молодого Бахмутского, и слёзы набегают на мои старческие глаза: чернильные строчки расплываются, а далёкий, позабытый голос никак не хочет воскреснуть…
Была у меня после отъезда Владимира Яковлевича из Костромы лишь одна встреча с ним в апреле 1965 года. Я приезжал в Москву из Ленинграда в аспирантскую командировку и работал в отделе рукописей Библиотеки имени Ленина. Однажды, выйдя из Дома Пашкова, я встретил на улице Бахмутского, который разговаривал с приятелем. Как восторженный дурачок, я бросился к нему навстречу. Он с удивлением посмотрел на меня, как-то опасливо отстранился, и вежливо пробурчал что-то похожее на приветствие. Тамара Владимировна Сергеева, учившаяся у него во ВГИКе, очень тонко почувствовала и точно передала эту особенность характера нашего кумира: «Мне всегда казалось, что Бахмутский чувствовал себя одиноким. Почему? Не знаю. Такое складывалось впечатление. Такой была его улыбка, такими были его глаза... Он окружал себя невидимой, но такой ощутимой “преградой”, что, казалось, – подойти к нему можно только для того, чтобы спросить что-то о литературе. Ничем другим нагружать его невозможно, немыслимо, страшно...».
Незадолго до его смерти, я встретился в Щелыкове с преподавателями литературы во ВГИКе и узнал с удивлением, что Бахмутский не только жив и здоров, но до сих пор заведует кафедрой и читает лекции. Я послал ему тёплое письмо, но ответа на моё ностальгическое послание не дождался…
Курс истории зарубежной литературы нового времени нам читал уже Михаил Лазаревич Нольман. Это был учёный с драматической судьбой. Обвинённый накануне войны в антисоветской деятельности, он долгое время провёл в заключении, а потом, после освобождения, вынужден был трудиться бухгалтером в какой-то безвестной Костромской конторе. В 1960 году его реабилитировали, и он начал читать нам курс, восстанавливая былое профессиональное мастерство. После Бахмутского слушать его лекции было трудно. Особенно протестовали наши девочки, падкие на внешние эффекты. А между тем содержательное наполнение лекций Нольмана не уступало Бахмутскому. Лишь форма преподнесения материала была несовершенной. Он часто останавливался, долго подбирал слова, запинался, и, казалось, почти не заботился об эстетической стороне преподнесения материала.
Назревал конфликт с аудиторией. Студенты в те годы были очень самоуверенны и нетерпимы. Мы решительно и высокомерно «отшили», например, от общения с нами первого пионера Страны Советов М.И. Хойхина, пытавшегося прочесть нам лекции по истории пионерской организации, мы отлучили от преподавания на нашем курсе методиста-историка.
Но Михаил Лазаревич был настоящим учёным. Помню, как горячо вступился за него Николай Николаевич Скатов, какое искреннее участие к восстановлению его авторитета в студенческой аудитории он проявлял: «Юра, это очень одарённый человек. Не поленитесь, прочтите его статью “Лермонтов и Байрон”, опубликованную в 1941 году в сборнике “Жизнь и творчество М.Ю. Лермонтова”». Я выписал этот сборник в нашей институтской библиотеке и убедился в правоте Николая Николаевича.
Скоро волнение наших девочек улеглось, и мы прослушали курс Михаила Лазаревича с пользой и благодарностью.
Таким образом, Костромской пединститут в конце 1950-х годов, по справедливому слову моей однокурсницы Геты Хромушиной, «блистал “сомнительными” личностями и не был провинциальным по сути».
Юрий Владимирович Лебедев, профессор Костромского государственного университета, доктор филологических наук
