Нет мира под оливами
Маслины, иначе оливы, олицетворяют мир, спокойствие. Вспомним символ – голубка с веточкой маслины в клюве. Но вспомним и выражение: «Нет мира под оливами». Его и здесь нет. Елеон, созданный, казалось, исключительно для того, чтобы его касались только подошвы паломников, оскорблялся и тяжелым бездушным железом.
Елеон прославлен ещё и подвигом святой Пелагии (+457, пам.8окт.). Знаменитая антиохийская красавица-куртизанка была обращена в христианство епископом Нонном и много-много лет провела в каменном затворе на Елеонской горе. В её пещерку, тесно примыкающую к часовне Возенесения, попасть можно только по разрешению мусульман. Участок напротив часовни и пещерки св. Пелагии был приобретен Иерусалимской Православной Патриархией. В 1992-м году стараниями архимандрита Иоакима здесь, на вполне законных основаниях начала строиться церковь Вознесения. Кому-то это не понравилось, и Елеон услышал рёв израильского бульдозера, который превратил строение в развалины. Вместе с бульдозером были и полицейские. Но все концы в воду, доселе ни расследования, ни дознания.
Но вот что было явлено Божией волей. Когда бульдозер расправился со вторым этажом, вдруг большая круглая икона Вседержителя сорвалась с места и закружилась перед бульдозером. Бульдозер обломал зубья в ковше, запутавшись в стальной арматуре и бетоне нижнего храма. Бульдозерист и охрана перепугались и отступили.
А в 1995-м была убита матушка Анастасия, мать архимандрита Иоакима.
В действующем подземном храме три придела: центральный в честь Вознесения Господня, левый во имя преподобной Мелании Римляныни, правый во имя святой Пелагии.
И разве это первое нападение на православных на Елеоне? В первой трети 19-го века часовня Вознесения пострадала от землетрясения. Её возрождали и мы, и греки, и католики, и армяне. А далее было вот что. Армяне, пользуясь покровительством египетского правительства, войска которого оккупировали в 1830-м году Палестину и Сирию, решили… Что решили, узнаем из письма Иерусалимского Синода посланнику России в Константинополе А.П. Бутенёву: «Оттоманская Порта из мести к России, как Православной… отнимает у нас священную Елеонскую гору и отдаёт её армянам». Не у кого было больше искать защиты, кроме как у России. Жалоба дошла до императора Николая Первого, он возбудил разбирательство, в результате которого притязания армян были пресечены, и Елеон остался доступным для поклонения людям всех национальностей и верований, приходящим сюда.
Да, особой любви мы здесь к себе не испытываем. В этом во многом виноваты те чиновники, что занимались русской дипломатией на Ближнем Востоке. Архиепископ Порфирий, так много сделавший для русского присутствия в Святой Земле, с горечью констатировал, что из шести российских дипломатов в Египте, Сирии, Палестине не было ни одного русского и православного – были немцы, евреи, католики, протестанты. Они весьма сочувствовали всем, кроме православных. Их донесениями пользовался влиятельный при дворе граф Нессельроде, протестант.
И до сих пор на Ближнем Востоке нас всё время в чём-то подозревают. Об этой болезни греков с горечью писал философ Константин Леонтьев. А как, например, греки откликнулись на создание Императорского Православного Палестинского Общества? Историк П. Каролидес: «Палестинское Общество… сделалось политическим обществом, преследующим политические цели и под видом благотворительного общества… начало ехидным образом вести негласную войну против всего греческого в Святой Земле и Сирии». Историк договаривается даже до того, что мы занимаемся «обрусением» Патриархий, Антиохийской и Иерусалимской.
Это даже комментировать смешно. Что касается обрусения, то оно действительно идёт. Святая Земля только тем и держится, что в неё едут, плывут, летят паломники из России. С Божией помощью преодолеваем «ненавистную рознь мира сего».
«Альбакшиш!»
Да разве только власть имущие и чиновники вымогали, грабили, угнетали. Брали пример с них и рядовые, так сказать, и арабы и турки, и прочие. Свидетельства этого неисчислимы. Начинались грабежи в Яффе, куда приходили суда с паломниками. Да ещё, к слову сказать, какие суда: часто те, в которых перевозили скот. В Яффе совершенно по-хамски швыряли вещи прибывших в лодки, заставляли туда же прыгать и паломников. Это от того, что суда не подходили к берегу. Но за сто, за двести лет можно было построить причал? Нет, доходнее обирать православных. А далее на суше? Далее ещё тяжелее. Вот документ из 1727 года. Путешественник, знаменитый Василий Григорович-Барский:
«Арапи в раздранних одеждах, хватающи коней за узды и не пущающе далей шествовати, искаху от каждого пенязей, глаголющее арапским язиком: «Альбакшиш», - то есть давай дар и поневоле раздаяху сребреники на многих местах, аще кто не хотяше дати, то бияху жезлием…».
Интересно и непонятно почему считают арабы наши, с величайшим трудом накопленные на поездку деньги, своими?
Но и наши паломники не были в таких случаях безсловесными овцами. Они окружены, но не сдаются:
«И тогда, призвавшие Всемогущего Бога и Творца своего вси на помощь, начахом шествовати, сии на конех и сии на верблюдах, аки на колесницех, ми же, во имя Господа нашего совокупившеся, неции убозии грядохом пеши. Бисть же нас тогда всех полк велик, яко до полтори тисящи душ и зрящееся народ, аки некое войско, грядущое на брань».
Надо ли перелагать на современный язык? Нет, это русский понятный язык, доносящий до нас прошедшую, но не забытую эпоху. Именно так, паломники – это Христово войско.
С грустью скажем: вряд ли мы, нынешние, достойны славы предыдущих. Уже появляются у нас, так сказать, профессиональные посетители Святых мест. Они всё знают: где что лучше купить, где как кормят и размещают. Недовольны экскурсоводами, сами дают пояснения. То есть самость в чистом виде. Нет, конечно, в основном всё та же серьёзность и молитвенность в группах, особенно собираемых православными отделами паломничества в епархиях, но что есть, то есть.
Из прошлого тысячелетия
Боже ж Ты мой, Боже милостивый, приведший меня в Святую Землю, чем отблагодарить Тебя за несказанную Твою милость ко мне, грешному?
Вечность назад я был впервые в Святой Земле. Это была не паломническая группа, а приглашение Союза Палестинских писателей, то есть я был более или менее на безпривязном положении. Надо заметить, это в Европе многие теперь забыли, что жители Палестинской автономии не имели права въехать без разрешения в Иерусалим. У них был другой цвет номеров машин, другие паспорта, что ж это за автономия?
А я, конечно, рвался в Иерусалим, и имел все права на его посещение, ибо у меня была израильская виза. Добытая, конечно, с трудом, с очередями, со всякими проволочками, но была. С художником Сергеем Харламовым, тоже приглашенным, прилетели в аэропорт «Бен-Гурион», палестинцы встретили нас и привезли в Вифлеем. В гостиницу «Гранд-отель». Гранд-то гранд, но гостиница весьма скромная. Но такая для меня памятная. Потом, каждый раз приезжая в Вифлеем, обязательно бежал к ней, чтоб вспомнить те счастливейшие двенадцать дней, когда жил тут, всё тут исходил и избегал. И этот идущий в гору, пеший путь от Поля пастушков к Храму Рождества, что говорить! А какие были незабываемые поездки на Мёртвое море, на гору Ирода, к преподобным Савве Освященному и Феодосию Великому, в Иерихон, на Сорокадневную гору, Хеврон, Рамаллу, к могиле пророка Самуила, то есть по палестинским территориям.
И в Израиль мы имели право, благодаря визам, въезжать. Палестинцы провожали нас до границы, мы шли через проходную, там нас осматривали, досматривали, дальше мы двигались сами.
Спасибо тогдашним священникам и сотрудникам Русской миссии: нас присоединили к группе из России, и мы побывали и в Назарете, и в Тивериаде, и в Кане Галилейской, на Фаворе и на Иордане, словом, счастие было почти полным.
Почему почти? Ну, как же – высится над Иерусалимом Русская свеча. Русская. А русских к ней не ведут, не везут. Почему? Но как-то сопровождающая монахиня избегала разговора о Елеоне. Потом стало понятно – не были они дружны, Горненский и Елеонский монастыри, но, слава Богу, теперь это дело прошлое.
В тот памятный день у Сергея была своя программа, я же рвался на Елеон. Почему-то необыкновенно хотелось. Да и как – быть в Святой Земле и не побывать на Елеонской горе.
И вот – стою перед железными воротами монастыря св. Марии Магдалины. Кнопка. Нажал, жду. Тихо. Ещё осмелился позвонить… Может, у них звонок не работает. Постучал. Не сразу, но голос услышал. Женский: «Вы к кому?»
Я растерялся: как к кому? – «Я в монастырь». – «А вы кто, откуда?» - «Я из Москвы». Тут мне заявили: «Ну и идите в свою Москву».
Вот и весь диалог. И пошёл я, палимый солнцем Палестины по дороге вверх. Ещё не было ни хорошей дороги, ни лестницы, долго шёл по шоссейной. Поднялся. Вверху пристали цыганистые арабчата. У меня была мелочь в карманах, но мелочь-то российская. Давал монетки, говорил: «Сувенир». Хватали с радостью, но, разглядев, требовали впридачу шекель и «ван доляр».
Пытался их спросить, где монастырь, но, видимо, как-то не так спрашивал, не поняли. Одно поняли, что толку от меня мало и отстали. Я же, ориентируясь на Русскую свечу, еле-еле нашел вход в монастырь. Он был в конце узкого тупика. Тут уже не надо было стучать, тут был привратник. Он вышел навстречу, решительно выставил руки ладонями вперёд и сказал: «Но, но».
- Чего нокаешь? – сердито сказал я, измученный подъёмом и поисками. - Не запряг, не нокай, я не лошадь. Ай эм рашен ортодокс, - вот какую я сочинил фразу. Конечно, годы спустя я уже с лёгкостью покорял арабов приветствием: «Аль Масих кам», – то есть «Христос Воскресе» по-арабски, но тогда пытался хоть как-то быть понятым. - Очень надо, - говорил я. Перекрестился. - Я только смотреть. Нур зеен. Понимаешь? Ферштеен? Туда войду, поставлю свечку и сразу цурюк, обратно. Туда и сюда.Ауф унд аб.
Совершенно ясно, что он ничего не понял, потому что спросил:
- Майка?
- Какая майка? – Я ещё не знал, что «майка» это по-румынски «матушка».
Но он уже ушёл. Задёрнул засов изнутри. Но ушёл, сделав знак рукой, вроде того, что подожди. Не впустил, но и не отказал. Вскоре вернулся с монахиней, которая тоже не говорила по-русски, но пригласила войти.
Я шагнул за железные ворота и помню, как распахнулось пространство. Конечно, взгляд взлетел вначале по ярусам колокольни к небу, которого здесь было очень много, потом устремился по аллее к храму, к кельям слева к маслинам справа. Куда вела майка-матушка, не знал, тут я не командовал. Привела в трапезную, в церковь святого Филарета Милостивого, это всё потом узнал. Меня посадили за стол вместе с рабочими и начали кормить. Я сказал: «Ангела за трапезой, - сказал: - Добрый день», - но понят не был. То есть русских среди рабочих не было.
Обед был замечательный! А хлеб был такой, что всегда-всегда помнил его вкус и аромат. Разломил ломоть (о, сейчас только обратил внимание, что «ломОть» от слова «ломАть», не резал же Спаситель хлеб ножом), разломил и вдыхал, насыщаясь уже одним только запахом.
Потом никто никуда не сопровождал, и я свободно ходил по монастырю. Особенно поразило место, обведённое полукруглой металлической решёткой, место, на котором стояла Божия Матерь во время Вознесения Предвечного Сына. Более всех страдала она при Кресте и теперь более всех полнилось Её сердце счастьем.
Вот тут, именно тут, были и апостолы, окончательно уже и безповоротно поверившие в то, что их Учитель – Бог Господь. Отсюда возвращались они, как замечает евангелист, «с радостию великою» (Лк. 24, 52).
Приложился к месту Обретения главы святого Иоанна Предтечи, Крестителя Господня. Как-то даже не заметил узора мозаики на полу, видел только округлое углубление, в котором в давнюю пору хранился глиняный сосуд с главой. На Елеоне было поместье царя Ирода и неудивительно, что Иродиада здесь спрятала главу обличителя своей преступной жизни. Но благочестивая Иоанна, жена Хузы, приставника (домоправителя) Ирода сумела извлечь сокровище и перепрятать. По преданию, обретение главы свершилось в дни правления Константина Великого, равноапостольного. Далее следуют странствия главы Иоанна Предтечи, Второе, Третье Обретение её, но нам важно именно то, что несколько веков Елеон освящался этой православной святыней.
На колокольню в тот, первый раз, не осмелился подняться. Увидел, как монахиня катит тяжелую тележку, бросился помочь. «Не надо, не надо, спасибо, довезу, я же русская». Я возликовал, мне очень хотелось поговорить, что-то спросить, рассказать о том, как меня повернули от ворот храма Марии Магдалины, о том, что жива в России, жива вера Православная, но монахиня извинилась и ушла.
А мне хотелось ходить и ходить по монастырю как можно дольше: так тут было спокойно, молитвенно, но время, в отличие от меня, спокойным не было и подстёгивало.
И много-много раз с тех пор бывал в монастыре. Сижу сейчас в городской квартире и мысленно, с помощью памяти зрения и слуха, вижу тот день, когда впервые шел от ворот монастыря к кладбищу, к ограде, за которой арабские дома и крики арабских детей. Петухи кричат. Вразнобой, громко. Не хотят никому уступить право заключительного возгласа. Вот, вроде уже замолчали, нет, какой-то неуспокоенный заголосил. И, конечно, тут же возмущённо заорали соперники.
Лужайки желто-золотой монастырской травы медуницы. Прямо показалось, что я в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, такое же благоухание.
Светлое просторное кладбище. Высокие кресты, как выстроенное войско. Или как знак того, что хозяин, хозяйка креста ушли в небесное воинство. И вернутся с Тем, Кто будет судить живых и мертвых и Царствию Его не будет конца.
Так далеко видно: холмы серо-белой пустыни, светло-серые облака. Над головой сосны с ещё неотпавшими прошлогодними шишками и уже нынешние шишечки на зелёных ветвях разжимают кулачки.
Ходил, записывал имена: архимандриты Аристоклий, Мефодий, Модест, паломница Юля Соколова, княгиня Урусова, больше всего монахини: Стефанида, Еликонида, Таисия, Агапия, Антонина, Наталия, Мария, Ерминиона, Харитина… много-много имён.
Огромный рыжий кот доверчиво шёл ко мне, я шагнул навстречу: очень захотелось его погладить и спросить, как он тут, в такой шубе на такой жаре. Вдруг он зашипел, выгнулся. Оказывается, навстречу идёт чёрный котище. Тоже зашипел, тоже выгнулся. Постояли, пошипели, закончили переговоры соглашением о перемирии, решили пока не драться и разошлись.
