На пути к симфонии

Иисус, возведя очи и увидев, что множество народа идет к Нему, говорит Филиппу: где нам купить хлебов, чтобы их накормить? Говорил же это, испытывая его; ибо Сам знал, что хотел сделать. Филипп отвечал Ему: им на двести динариев не довольно будет хлеба, чтобы каждому из них досталось хотя понемногу. Один из учеников Его, Андрей, брат Симона Петра, говорит Ему: здесь есть у одного мальчика пять хлебов ячменных и две рыбки; но что это для такого множества? Иисус сказал: велите им возлечь. Было же на том месте много травы. Итак возлегло людей числом около пяти тысяч. Иисус, взяв хлебы и воздав благодарение, роздал ученикам, а ученики возлежавшим, также и рыбы, сколько кто хотел. И когда насытились, то сказал ученикам Своим: соберите оставшиеся куски, чтобы ничего не пропало. И собрали, и наполнили двенадцать коробов кусками от пяти ячменных хлебов, оставшимися у тех, которые ели. Тогда люди, видевшие чудо, сотворенное Иисусом, сказали: это истинно Тот Пророк, Которому должно придти в мир. Иисус же, узнав, что хотят придти, нечаянно взять его и сделать царем, опять удалился на гору один» (Ин. 6: 1-15).

 Эта была и эта и в то же время другая страна. «Отошел в Галилею, чтобы погасить в них зависть, и Своим удалением укротить их ярость… Однако ж удалившись опять в Галилею, Он идет уже не в прежние места – пришел не в Кану, а на ту сторону моря» (Свт. Иоанн Златоуст).

Господь вновь посетил Свою Русь, и она ответствовала на это посещение. Встреча с Богом означает реальное обожение человека. Непостижимый и Непознаваемый Бог стал, образно говоря, центром человеческого естества. Русь последовательно принимала Византийскую традицию, подтверждая свою преемственность Православному Востоку, учению Святых Отцов. Как когда-то, принимая крещение, сомкнулись с делом и жизнью Симеона Нового Богослова, так и в 14-м веке плавно вошли в традицию исихастских соборов и учение святого Григория Паламы, четко разъяснявшего понятия Сущности и энергии Божества, тем самым, дав правильное понимание и направление, выбранного Русью пути. Отцовское наставление было принято безоговорочно. Более того, святой Григорий Палама даже стал авторитетнее Блаженного Августина, в эпоху которого исихастская проблема ещё не созрела. Руси же, как и Византии, нужна была личная встреча с Богом. Вопрос жизни и смерти, Бытия или небытия. Поэтому событийность с Непостижимым, понимание феозиса, становились темой эпохи. И здесь мнение Григория Паламы было определяющим. Вот что он пишет о различии «природы» и «воли» Божией: «Если, как считают многочисленные противники и все, кто с нами не согласен, Божественная энергия ничем не отличается от Божественной сущности, то акт творения, присущий воле, ничем не будет отличаться от рождения и исхождения, свойственных сущности. Если творение ничем не отличается от рождения и исхождения, то и тварь ничем не отличается от Рожденного и Исходящего. Если все это так, как полагают они, то Сын Божий и Дух Святой ничем не отличается от твари, и тварь тоже рождается и исходит от Бога Отца; итак, тварь обожествляется, а Бог уравнивается со своим созданием. Поэтому преподобный Кирилл, указывая на разницу между сущностью и энергией Бога, говорит, что рождение присуще Божественной природе, а творение – энергии. Он показывает это, ясно говоря: «природа и энергия – не одно и то же». Если Божественная сущность ничем не отличается от Божественной энергии, то рождение и исхождение ничем не отличается от творения, Бог Отец творит Сыном в Духе Святом. Он также рождает и изводит Сына в Духе Святом, по мнению противников, и тех, кто с ними согласен».

Итак, Бог событийствует, призывая к этому и человека. И Русь начинает действовать, преображаясь в горнее. О. Георгий Флоровский писал: «Свт. Григорий цитирует Свт. Кирилла Александрийского. Но Свт. Кирилл в этом месте просто повторяет Свт. Афанасия. Свт. Афанасий, опровергая арианство, четко определил основное различие между сущностью и природой с одной стороны, и воли – с другой. Бог существует – но ещё и действует. В Божественном бытии есть некая необходимость – разумеется, не принужденность, не фатум, а естественная необходимость быть Самим Собой. Бог есть То, Что Он есть. Но Его воля свободна. Он никоим образом не принужден делать то, что делает. Поэтому рождение всегда по Сущности, а творение есть действие воли. Эти два измерения – бытие и действие – различны и всегда должны быть четко различаемы. Конечно, это различие не ставит под сомнение «Божественную простоту». Однако это подлинное различие, а не логическая уловка. Свт. Григорий полностью осознавал принципиальную важность этого различия. В этом вопросе он – истинный последователь Свт. Афанасия и каппадокийских святителей.

Сейчас нередко утверждают, что богословие Свт. Григория можно описать в современных терминах как «экзистенциалистическое». Но оно в корне отлично от тех концепций, что сейчас называют этим именем. В любом случае Свт. Григорий спорит со всеми «экзистенциональными теологиями», которые потерпели неудачу, пытаясь объяснить Божественную свободу, динамизм воли Божией, реальность Его действий. Свт. Григорий прослеживает эту тенденцию, начиная с Оригена. Греческая имперсоналистская метафизика здесь обречена на поражение. Если у христианской метафизики есть какие-то корни, то она коренится в метафизике личности. Богословие Свт. Григория начинается с истории спасения: на уровне мира – библейская история, состоящая из деяний Божиих, с кульминацией в Воплощении Слова и прославлении Его через Крест и Воскресение; на уровне человека – история человека-христианина, стремящегося к совершенству, восходящего шаг за шагом все выше и выше, пока наконец он не встретится с Богом в сиянии Его славы. Богословие свщм. Иренея обычно называют «богословием событий». Не менее справедливым будет отнести это название к богословию Свт. Григория Паламы».

И вот в XIV-м веке на Руси происходило со-бытие, перевернувшее историю. Многим и до сих пор кажется, что монашеский исихазм может только погубить государственный организм. Однако на деле все происходило иначе. В эпоху преп. Сергия Радонежского происходит становление не только общественного сознания, но и русской государственности. Именно исихастский дух способствовал тому, что Русь восстанавливает порушенную монгольским вторжением традиции византинизма. Происходило духовное окормление русской паствы на тончайшем духовно-нравственном уровне. Не знамений искали русичи, но ученического общения, стремясь взойти на гору Божию, чтобы вкусить Хлеб Его. Не просто чуда жаждут истинные ученики, но со-творчества. «И возвед очи, видя мног народ» (YI. 5). «Здесь евангелист показывает, что Он никогда не сидел с учениками без дела, но что-нибудь излагал им, вероятно, с особенною обстоятельностию, учил и привлекал к Себе» (Свт. Иоанн Златоуст).

Итак, действие, порождающее со-действие и внутрь и вовне. Вспомним, какое ошеломляющее впечатление производит преg. Сергий на поселянина, пришедшего взглянуть на великого подвижника, а увидевшего величайшего трудника, скромно ковыряющегося в земле, исполняя монашеское и человеческое послушание. В этом смиреннейшем действии произошла встреча с Божьей благодатью, и вначале не осознавший этого поселянин мог бы так и уйти, не узнав смыл христианского Бытия. Но приехал князь, который смиренно беседует с тем, кого поселянин называл нищим, и произойдет вразумление, а значит и освобождение ищущей души. А это освобождение должно было произойти после испытания искушением.

Христос спрашивал  Апостола Филиппа не потому, что не знал, но дабы убедить слушающих, а далее, чтобы сравнить каким образом произойдет чудо. Ибо вкушение хлеба должно произойти так, чтобы уже никогда не прошло мимо сознания, но перевернуло все существо человеческое.

Вот так, вкусив хлебец, будет способен к учению отрок Варфоломей. Житие святого повествует: «Однажды отец послал его искать жеребят. Пошел отрок и увидел черноризца, странника незнакомого. Старец стоял на поле под дубом и молился. Отрок смиренно поклонился ему, подошел ближе и стал возле него, ожидая, когда тот кончит молитву. Старец, увидев отрока, подозвал его и благословил.

 - Чего хочешь и чего ищешь, сын мой? – спросил он.

 - Больше всего жажду научиться грамоте (не жеребят, но Учения ищет отрок – С.Р.).Отдали меня учиться, но душа исполнена скорби, ибо учусь грамоте, а не разумею. Ты же. Святой отец, помолись за меня, чтобы постиг я грамоту.

Старец поднял руки и взор к небу и вынул из сумы своей маленький кусок пшеничного хлеба и подал его отроку тремя перстами.

- Прими и съешь сие, чадо. Будешь разуметь Писание.

Отрок открыл уста и съел хлебец и была сладость в устах его слаще меда.

И сказал старец:

- Не скорби, чадо, о грамоте. Сегодня будешь читать лучше братьев своих и сверстников.

И поучал его старец о всяком добром. С тех пор Варфоломей познал грамоту и какую не разогнет книгу, ту и мог хорошо читать и разуметь».

Воистину, из малого рождалось великое. В этом неслучайном эпизоде произошло становление Образа Божия и со-действие его уподоблению своему Творцу. Иоанн Златоуст пишет: «Сказав: имать пять хлебов ячменных, он присовокупил: но сии что суть на толико? Он думал, что чудотворец мог бы сделать только из малого малое, а из большого большее. Но было не так». Из малого творилось и большее. Из малого Московского княжества, затерявшегося в лесах, родилась Великая Россия. И чтобы там не говорили витии и злопыхатели, она родилась трудом своих подвижников с упованием на могущего все сотворить Бога. И сами творили то, что только в иконе можно было изобразить. Разве не чудо, что в стране, постоянно разоренной ордынским набегами, происходит расцвет образотворчества. В Западной же Руси, что входила в состав Великого княжества Литовского, наблюдается уныние и нравственный упадок. Как объяснить тот факт, что, разгромив татар на Куликовом поле, Русское войско, возвращаясь домой, не ожидая ни от кого нападения, обозам с раненными предоставило двигаться самостоятельно. И на эти обозы стали нападать «доблестные» предки украинцев и белорусов, обирая и убивая раненых. Грустное и подлое предательство тех, кто уже тогда стали иудами русскому делу. Конечно же, Бог поругаем не бывает, и уже в 1399 году Литовско-малорусское и белорусское войско во главе с Витовтом будет разгромлено татарами. Вчера, убивавшие своих братьев, будут нещадно избиваемы татарами Темир-Кутлуга. Прав Лев Гумилев, когда говорит, что на Ворскле закончилась Древняя Русь с её родовыми ещё киевскими традициями. Все, кто хоть сколь-нибудь понимали суть происходящего в Москве, стремились к ней. В Москве возрождалась новая Русь, к ней тянулась южная и западная Русь, переезжая вместе с названиями своих городов и весей (Юрьев, Звенигород, Галич, Дмитров и др.). В Москве происходило не просто возрождение, но спасение Руси, замешанное на исихастских дрожжах.

Князь Е. Трубецкой писал: «В те дни она переживала благую весть Евангелия с той силой, с какою она никогда ни до, ни после его не переживала. В страданиях Христовых она ощущала свою собственную только что пережитую Голгофу; воскресение Христово она воспринимала с радостью, доступною душам, только что вышедшим из ада; а в то же время поколение , живших в её среде и целивших её раны, заставляла её ежеминутно чувствовать действенную силу обетования Христова: се Аз с вами во все дни до скончания века (Мф. 28. 20). Это ощущение действенного сочетания силы Христовой с жизнью человеческою и с жизнью народною выражалось во всем русском искусстве того времени» («Умозрение в красках»).

Но это выражение могло произойти только в том случае, если происходило изменение человеческого естества, а могло это произойти только в сотворчестве. О. Иоанн Экономцев скажет: «Особенность мистико-аскетического творчества заключается в том, что субъект и объект совпадают». И далее продолжает: «Аскетическая практика дает примеры глубочайшей трансформации всего человеческого организма, реального преображения человека, такого насыщения его светоносной божественной энергией, что даже после смерти мощи святых способны нести благодатное исцеление людям. В состоянии обожения человек достигает вершины своего творческого призвания. Вот как об этом говорит Григорий Палама: «Когда же начнет рассветать день и утренняя звезда взойдет в наших сердцах, человек, достойный имени своего, выходит на подобающее ему делание и (о, чудо!) становится созерцателем премирных вещей…, но истинно восходит несказанною силою Духа, и с неизреченной духовной помощью слышит неизреченные слова и видит недоступное взорам. И – о, чудо! – всецело привлекается и объемлется этим и отрывается от земли и, соревнуясь с неутомимыми песнопевцами, становится воистину иным ангелом Божиим на земле, и через себя приводит к Нему всякий вид твари, потому что и сам теперь имеет участие в том, что выше всего» (Еф. 4, 6), так что «он в точности становится отображением образа Божия».

 В мировой культуре трудно найти более вдохновенный гимн человеку – избраннику, со-творцу, призванному привести через себя к Богу все мироздание».

Обожженный человек становился светом, и этот свет передавался другим. Деятельность преп. Сергия тому подтверждение. Только при его непосредственном участии было открыто 9 монастырей. А сколь много его дело продолжили его ученики. Русская Фиваида буквально заселила русские пустоши и леса.

Безусловно, такое состояние ума и духа получило свое отображение в русской иконе, которая продолжала византийскую традицию, традицию, связанную с христианским эллинизмом. Слава Богу, Русь не знала античной традиции в классическом виде, как это узнал Запад. Голейзовский о творчестве Дионисия напишет: «В интерпретации Дионисия обожение сопровождается существенным изменением свойств материальной субстанции, её полным одухотворением. Если феофановские ангелы резко отличаются от людей, то Дионисий наделяет человека, «души ангельским движением богоподвижным». Одухотворение плоти изменило пропорции дионисиевских фигур. Стройные, почти прозрачные и словно излучающие свет, они едва касаются земли, парят, подобно ангелам. Утрата земной весомости сказывается и на внешних движениях: они становятся замедленными и едва ощутимыми. Вслед за Нилом Сорским Дионисий утверждает возможность бесконечного совершенствования человека, способного преодолеть ограниченность плоти и стать даже «лучша и выше ангела»».

Человек стал способен умозрительствовать там, куда, казалось, заглянуть невозможно. Доказательство тому «Святая Троица» преп. Андрея Рублева, который, по слову святого Иосифа Волоцкого, сподобился лицезреть невещественный и Божественный свет, Христа и Богоматерь.

Свет Христов нес на Русь истинный Ренессанс, мыслимый только в традициях византинизма. Русь выстраивала эпоху, в которой личностное начало было определяющим. Но это не был человекобог Запада, но обожженная личность, корнями своими уходящая в святоотеческое предание. О.Георгий Флоровский скажет о святом Ниле Сорском: «Если у него мало «своего» в отличие от общепринятой духовной традиции, то все у него самостоятельное. Он живет отеческой традицией, она жива и оживает в нем».

 В этой традиции, идущей ещё из Ветхого Завета, будет твориться древнерусская икона, прообраз обожженного человека, «Троица» преп. Андрея. «В похвалу святому преподобному (Сергию) Андрей Рублев огненными штрихами начертал образ триединства, вокруг которого должна собраться и объединиться вселенная. С тех пор этот образ не переставал служить хоругвью, вокруг которой собирается Россия в дни великих потрясений и опасностей. Оно и понятно. От розни, которая рвет на части народное целое и грозит гибелью спасает только та сила, которая звучит в молитвенном призыве: да будут едино, как и Мы». (Е. Трубецкой «Россия в её иконе»).

Но, конечно же, «Св. Троица» преп. Андрея является фактически цельным выражением исихастского богословия, его глубокого домостроительства, доселе невиданного на Руси.

Икона излучает удивительный покой и умиротворенность, понимание того, что человеку, преданному Богу, во временной земной жизни уже нечего бояться. А ведь совсем недавно, в начале XIV-го века, как пишет Вас. Ключевской, «люди беспомощно опускали руки, умы теряли всякую бодрость и упругость». «Мать пугала неспокойного ребенка лихим татарином; услышав это злое слово, взрослые растерянно бросались бежать, сами не зная куда». И вдруг такая умозрительная спокойность, такая твердость духа на Поле Куликовом. Это стало возможно в результате того, что русский мир приблизился к Святой Троице, Пославшую людям своим животворную и благодатную энергию. Более того, русский святой приобщался Троицы, как когда-то этого сподобился Симеон Новый Богослов. Конечно, Бога познать невозможно, но то, что позволил познать Он, безусловно, изменяет жизнь человека. Подобно Симеону, преп. Андрей увидел Троическую тайну, передал нам Её непостижимый свет, невмещаемость Троицы во всей Вселенной. Передал, конечно же, относительно, ибо прекрасно помним слово Св. Дионисия Ареопагита: «Все – превосходящее Божество прославляется и Единым, и Троицей, не будучи ни единым, ни Троицей в нашем понимании <…> хотя для того, чтобы воспеть Его <…> мы действительно именуем сверхименуемого и божественным именами Троичности и Единства, а Сверхъестественного – естественным. Но, по существу, никакая единица, или Троица, или иное число <…> не в состоянии выразить превосходящую всякий разум тайну Того запредельного Сверхбожества, сверхъестественно превосходящего всякую сущность». И святой Иоанн Дамаскин скажет, что «невозможно, чтобы среди твари был найден образ, во всем сходно показывающий в себе самом свойства Святой Троицы». Узнавание происходит на мистико-богословском уровне, «когда человек тоже становится троическим образом, триипостасным – телом, душой и богом как третьей составной частью этого соединения – по благодати» (Архиепископ Василий Кривошеин).

Вот эту тайну триипостасности уникально передал преп. Андрей, совершая не просто живописание, но «молитвенное делание», вперив естество умное в вышняя, вместе со своим учителем Даниилом – «яко им божественныя благодати сподобитися, и токмо в божественную любовь преуспевати, яко никогда же в земных упражнятися, но всегда ум и мысль возносити к невещественному и божественному свету, чувственное же око всегда возводити ко еже от вешных веков, написанным образом Владыки Христа и Пречистыя Его Богоматери и всех святых. Яко и на Самый праздник Светлага Воскресения Христова на седалищах седяща и пред собою имущее божественныя и всечестныя иконы и на ти неуклонно зряще божественные радости и светлости исполняхуся» (Св. Иосиф Волоцкий).

 Икона преп. Андрея «из всех философских доказательств бытия Божия наиболее убедительно звучит именно то, о котором даже не упоминается в учебниках; примерно оно может быть построено умозаключением; есть Троица Рублева, следовательно, есть Бог» (О. Павел Флоренский).

Конечно же,  для философски-скептического ума данное утверждение мало что значит, для ума же духовного – это переворот, который и был совершен в эпоху преп. Сергия Радонежского. Русь становилась Обителью Живоначальной Троицы, она стала воистину Святой Русью. В духовном отношении данную эпоху можно считать приближенной к идеалу. Русь осознала, что без Христа, без Его благодати, Его Света, нет ни Свободы, ни Любви. Русь не просто слышала, но исполняла слова Добротолюбия.

«Посему надлежит нам возлюбить Господа, всемерно стараться преуспевать во всех добродетелях, неутомимо и непрестанно просить, чтобы всецело и совершенно приять нам обетование Духа Его, да оживотворятся души наши, пока ещё мы во плоти. Ибо душа в сем ещё веке не примет в себя святыни Духа за многую веру и за молитвы и не сделается причастною Божеского естества, срастворясь благодатию, при содействии которой может непорочно и чисто исполнять всякую заповедь, то она непригодна для небесного царствия» (Св. Макарий Великий).

Поэтому для вхождения в царство Божие уже здесь, на земле, необходимо вкушать Хлеб Христов, понимая ради чего и во имя чего, мы пришли в этот мир. Видимо, древние русичи понимали отчетливо свое назначение. Устройство державы гармонично вписывалось в устройство души. Храмы строились не только на земле, но и душа становилась, по слову Апостола, Храмом Божием. Его нужно было хранить от осквернения, помнить об ответственности, ибо нерадение о Храме есть святотатство.

Господь причащал Русь великим таинством Любви и Свободы. И это причащение сопровождалось великим даром крестоношения, которое Христос возложил на русские плечи. Византия не могла нести уже ношу, её придавливало к земле, свое плечо подставляла Россия. Русь приняла Крест как данность. Никакого национального эгоизма и империализма. Не готова она была к имперским задачам. В Москве промышлял огнем и разорением Тохтамыш, едва спаслись от нашествия Тимура, откупались от Едигея, разбитый под Казанью Василий Темный, возвращался униженный из плена, где его поджидали мятежные поданные во главе с Дмитрием Шемякой, чтобы низложить с престола и ослепить. Но Русь предала себя всецело Богу, уклонившись, подобно Христу, от земного величия, дабы приять небесное служение. Господь совершил это потому «чтобы научить нас презирать мирские почести и показать, что Он ни в чем земном не нуждается. Избравший для себя все убогое: и мать, и дом, и город, и воспитание, и одежду, - не хотел славиться и земными отличиями. Что имел Он в небесах, то было славно и велико: ангелы, и звезда, и Отец глаголющий, и Дух, свидетельствующий, и пророки, издалека провозвестившие о Нем; а что было у Него на земле, то все было уничижено, чтобы тем более проявлялась Его сила. Пришел же Он и нас научить – презирать мирское и никогда не увлекаться и не поражаться житейским блеском, но, отвергая все это, стремиться сердцем к будущему. А кто увлекается здешним, тот уже не станет восхищаться небесным. Поэтому Он и Пилату говорил: Царство Мое несть отсюду (Ин. 18. 36.), чтобы не подумали об Нем, будто Он для внушения людям веры к Себе употреблял страх и силу. Но как же пророк сказал: Се царь твой грядет тебе кроток и вседъ на подъяремника (Зах. IХ. 9). Здесь пророк говорит о царстве ином, Небесном, а не земном. Потому-то Христос говорит также: славы от человек не приемлю» (Свт. Иоанн Златоуст).

Но для достижения Небесного царства, необходимо по Его Образу устроить земное. Что и начинала осуществлять Московская Русь. В русском сознании появляется идея Третьего Рима. Перед русским человеком вставала огромная задача и ответственность: сохранить русский путь во Христе неповрежденным. И недаром Филофей в своем послании Великому князю предупреждает и даже угрожает страшными бедами, если, воспринявши великое служение, вследствие греха, не последуют этому служению и, значит, погубят и себя, царство, и православие.

Но Русь принимает державный скипетр, чтобы начать новую эпоху. Начиная со времени правления Ивана III, можно говорить о творении Православного Царства. Москва фактически становилась северной столицей Римской империи. Русские Государи хотели быть наследниками Византии, но при этом они не собирались восседать в Новом Риме немедленно: Москва пока их вполне устраивала. Главное было сохранить Православие, а в какой части света – не суть важно. И повторюсь, никакого национализма в этом отказе от Царьграда не было. Кроме того, из Константинополя не прозвучала ясного осуждения Флорентийской унии, греки, по мысли русских, находились в полной зависимости от турецких завоевателей, что мешало ясному изложению веры. А вопрос веры – основополагающий.

Вообще, вопрос «агарянского плена», в котором находились греки, был серьезным. Принимая наследие Византии, Русь прекрасно понимала, что берет на себя роль центра вселенского Православия. Была ли она к этому готова без помощи греков? Способна ли была понять имперские задачи? В XV-м веке, видимо, нет. Поэтому, возможно, обоснованное недоверие к грекам необходимо было развеять как можно скорее. Случившийся перерыв был не на пользу рождающемуся царству. Прерывалась связь не просто с греками, но с традицией христианского эллинизма. А это традиция продолжалась на Афоне, несмотря на «агарянский плен». В какой-то степени в этом были виноваты сами греки, заключившие унию с Римом. Это обстоятельство вызывало недоумение, но именно оно дало право Москве, как столпу Православия, претендовать на роль наследницы Византии. Русь правильно осознала свою национальную задачу, но вот умственного потенциала Второго Рима у неё, конечно, не было. В то же время пациент умер. Здоровые переместились на Север, не желая прикасаться к трупу. И от греков зависело, будет ли этот труп разлагаться или станет мощами. Русский человек был готов в Византии признать мощи. Тому свидетельство исихастское движение св. Нила Сорского. Это совсем не было похоже на «протестантизм местного предания», как выразился об этом времени Вл. Соловьев. Русь готова была принять греков, помнящих свои вселенские корни. Как раз не устраивал сепаратизм и местечковость греческого рассеяния. Греки должны были признать, что тяжесть Вселенского Православия переместилась в Москву. Те, кто это признал, были встречаемы на Руси как представители византийской традиции. Достаточно вспомнить Максима Грека, прибывшего на Русь с Афонского монастыря. Он прибыл восстанавливать прерванную традицию, и его деятельность была деятельностью Ренессансного масштаба

Да и на династическом уровне Москва также становилась наследницей Нового Рима. Иван III был женат на племяннице последнего императора Рима Константина Палеолога Зое (Софье). Кстати, женившись на Софье, Иван не только совершил династический акт, но и своим православным авторитетом прекратил действие унии. Как известно, Зоя Палеолог была воспитана в унии, в Риме. И брак с ней означал не столько близость с Римом, сколько попытку восстановить ещё более древнюю традицию. Третий Рим хотел быть не только наследником Нового Рима, но и Ветхого. Это выразилось и в приглашении итальянских мастеров на Москву. Они несли не эллинизм, но древнюю латинскую традицию ещё православного Рима и, конечно же, византинизм. Церковь Сан-Витале, что в Равенне, станет путеводной звездой для итальянских мастеров в России. Это было восстановление вселенской традиции. Русь отрицалась узко национальных задач. Взгляните на Московский Кремль: устремленность его куполов ввысь, в горнее подчеркивает его наднациональный характер, придав русскому зодчеству уникальность и непохожесть. Этому помогло вдумчивое общение с латинской культурой. Русь избирательно брала себе то, что полезно, что не вредило её религиозному мироощущению. Это качество было присуще исихастскому движению: Св. Сергию, преп. Андрею, Епифанию Премудрому и сонму блаженных и святых в Земле Российской просиявших. Это было настоящее русское чудо. И в это чудо нельзя было не поверить. После преп. Сергия можно было ожидать только грядущего царя:

«Когда же настал вечер, то ученики Его сошли к морю и, войдя в лодку, отправились на ту сторону моря, в Капернаум. Становилось темно, а Иисус не приходил к ним. Дул сильный ветер, и море волновалось. Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий, они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке, и испугались. Но Он сказал им: это Я; не бойтесь. Они хотели принять Его в лодку; и тотчас лодка пристала к берегу, куда плыли» (Ин. 6: 16-21).

 Когда, казалось, тьма объяла русскую землю, она восставала из пепла. Даже ослепив князя Василия, уже не могла усобная древность вернуться обратно. Правда не следует законам природы, но – Божественным. На Руси рождалась икона царствия Божия, отражение Его Божественной славы. К 16 веку она становится готовой исполнить миссию вселенского Православия. К этой миссии она шла очень долго. Крест Господень, Его Голгофу, как это не парадоксально, нужно заслужить. Со времени Крещения, когда Христос благословил Русь, когда её князь стал Василевсом Римской империи, Русь готовилась к своему великому пути. Однако прошел не один век, пока народ стал понимать свое назначение. Надо было наступить монгольскому игу, чтобы осознали, что строительство Земли Русской должно проходить под единой державной рукой. Очевидная, казалось бы, вещь, но народ не желал единодержавия. Подчеркну, народ. В князьях, желавших единства, недостатка не было: Владимир Мономах, Мстислав Великий, Юрий Долгорукий, Святослав Киевский, герой «Слова о Полку Игореве», и, конечно же, Андрей Боголюбский. Судьба этого князя особая. Пожалуй, он первый понял необходимость устранения лествичного права, сумбурного и запутанного. Хотя даже по этому праву, он, внук Владимира Мономаха, был старейшим князем на Руси. Но уже не было согласия. Нужна была сильная власть, способная спасти от разорения удел Пресвятой Богородицы. «Князь Андрей, - пишет летопись, - смущался о нестроении братии своей и братаников, и сродников и всего племени своего, яко всегда в мятеже и волнении все бяху и мнози крови лияше».

Не могла Древняя Русь стать Россией, потому что не было в ней народного согласия, понимание своего назначения. Печальный финал жизни Св. Андрея Боголюбского тому подтверждение. Он был убит предательски своими слугами. Страшное нестроение было в Суздальской Руси. С вокняжением Всеволода Большое Гнездо, казалось, наступил порядок, но с его смертью вновь нестроение, и уже братья бьются на реке Липице, проливая море русской крови. Не готов был ещё русский народ принять единодержавие. Даже после эпохи преп. Сергия еще встречаются родовые пятна старой Руси. Об этом говорят события 1433 года, когда князь Юрий, сын Дмитрия Донского, воссел на Москве великим князем. И Василий, его племянник уступил, уехав в Коломну. Казалось, вернулась древняя Русь с ее лествичным правом. Но народ уже осознал свое назначение, и по-христиански стал уходить от зла, от Юрия, чтобы быть рядом с законным князем. И Юрий сдался, вернув племяннику власть. В 1434 году он повторил попытку и… умер. Не угодно это было Богу. Русский народ готов был к царству. То же самое будет происходить и с сыновьями Юрия, Василием Косым и Дмитрием Шемякой, которых в народе будут считать узурпаторами. До сих пор в памяти народной Шемякин суд как символ несправедливости. Русь принимала только легитимную власть. И даже слепой князь был более угоден ей, чем здоровый телесно, но ущербный духовно. Русь обретала чаемое согласие, и, значит, была готова к встрече своего царя.

«Выросшая в одном процессе с русской нацией, царская власть представляет две ярко типичные черты:

1) Полное единение в идеалах с нацией, как власть верховная,

2) единение своего государственного управления с национальными силами»

(Лев Тихомиров).

Итак, вне согласия, вне веры не может быть положительного устроения человеческого бытия. Идя за Василием Темным, Русь была, подобно ученикам, оставленных Учителем, «так как уже было позднее время, сошли к морю, и до вечера оставались в ожидании Его возвращения. А когда наступил вечер, они уже не могли удержаться, чтобы не пойти и не поискать Его: так сильна была любовь их к Нему. Они не говорят: теперь вечер, и ночь наступает, куда же теперь мы пойдем? Место опасное и время небезопасное. Но, пламенея любовию к Нему, они сходят на корабль… Для чего же Христос оставляет их и удаляется, а ещё более – для чего является один, идя по морю? В первом случае он научал их, каково им быть без Него, и хотел усилить в них любовь к Нему; а в другом – Он показывал им опять свое могущество» (Свт. Иоанн Златоуст).

И Русь шла с любовью и за любовью, которая, однажды покинув для вразумления, вновь приобретала её Себе. Св. Макарий Великий скажет:

«Беспредельная и непостижимая премудрость Божия, непостижимым и неиследимым образом, многоразлично совершает раздаяние благодати человеческому роду, для испытания свободной воли, чтобы обнаружились любящие Бога всем сердцем и ради Него переносящие всякую опасность и всякий труд. Ибо иных, как скоро приступают с верою и молитвою, пока ещё живут в мире, без их трудов, потов и изнурений предваряют дарования и дары Святага Духа. При сем Бог дает благодать не без причины, не безвременно и не как случилось, но по неизреченной и непостижимой некоей премудрости, чтобы оказались благоискусными произволение и свободная воля тех, которые скоро получают Божию благодать, а именно в том, что чувствуют они благодеяние, оказанную им милость и сладость Божию по мере сообщенных им без собственных трудов их благодати, которой, сподобившись, обязаны они показать рачительность, неутомимость, усилие и плод любви от своей воли и от своего произволения, и воздать за дарование, т. е. всецело предать себя, посвятив любви Господней и исполняя Господню только волю, совершенно же удаляясь от всякого плотского пожелания».

Жившие в 15-16 веках вошли в меру тех, кто до них создал Царствие. Отсюда – ответственность. Дьявол же не оставлял Русь в покое. Появляется весьма опасная «жидовствующая» ересь. Цель – уклонить народ церковный с истинного пути. В русской образованной элите начинается спор о толкованиях. В твердое квасное русское тесто были брошены бродильные семена. В Никоновской летописи упоминается разброд и шатание, поразившие Русь, где «вси о вере пытают». Это брожение начиналось в Новгороде после прочтения книг (Свт. Афанасий Александрийский, Дионисий Ареопагит, Логика, пророчества, слово Козьмы на богомилов, Бытие, притчи, Менандр). Сомнение зародилось после прочтения Давидовых псалмов и пророчеств. «Жидовствующие» не хотели признавать за  свидетельствами Ветхого Завета прообразовательный смысл. Значит, полагали они, пророчества ещё не сбылись, но только сбудутся. Не было, по мнению еретиков, в ветхом Завете и упоминания о Святой Троице. Кроме того, весьма сильно в это время увлекались еретики астрологией. В этом их упрекал Св. Иосиф Волоцкий. И возводил увлечение астрологией к Схарии: «Изучен всякого злодейства изобретению, чародейству и чернокнижию, звездозаконию же и астрологии».

Обратим внимание, что ересь появляется как раз в период формирования русского царства, этого оплота Православия. И проводниками этого учения явились наши заклятые друзья-враги иудеи. И недаром родословие основателя ереси восходит к крымским караимам, прямых наследников хазарской традиции. Ни татары, ни немцы, ни собственные изменники не могли помещать созидать Царство. Тогда в бой были брошены испытанные и хитроумные иудеи. Они пытались поколебать веру в Воплотившегося Христа. Понимая, что Русь становится могущественной державой, силы зла, выраженные в иудаизме, всю тяжесть с Византии перенесли на Москву, надеясь разрушить народное сознание. Исторически это было абсолютно бесперспективно. Но пытались, учитывая, что некоторое время, не разобравшись, Иван III покровительствовал этому «учению». Но, благодаря Св. Иосифу Волоцкому прозрел и жестоко наказал еретиков. Многие в его казнях видят отход от отеческой традиции, подражание католицизму и инквизиции. Но все намного глубже. Ересь и её носители были немногочисленны, но распространение их учения могло привести к пагубнейшим событиям. Уничтожая с корнем ересь, Русь в 1492 году подписала приговор попыткам создать еврейскую религиозную диаспору, а в перспективе и еврейское государство. В этом же году, если вспомним, Испания взяла Гренаду, покровительствующую иудеям. И на Западе и на Востоке рушилась под обломками еврейская мечта. Борьба с ересью на Руси было не столько борьбой с инакомыслием, сколько – на выживание. Только 12 лет назад (1480 год) было сброшено внешнее иго Орды, и была опасность внутреннего плена, пострашнее внешнего. Поэтому, сжигая «жидовствующих», Русь решала вопрос жизни своего не только духовного, но и физического существования. И она выбрала жизнь:

 «На другой день народ, стоявший по ту сторону моря, видел, что там, кроме одной лодки, в которую вошли ученики Его, иной не было, и что Иисус не входил в лодку с учениками Своими, а отплыли одни ученики Его. Между тем пришли из Тивериады другие лодки близко к тому месту, где ели хлеб по благословении Господнем. Итак, когда народ увидел, что тут нет Иисуса, ни учеников Его, то вошли в лодки и приплыли в Капернаум, ища Иисуса. И, найдя Его на той стороне моря, сказали Ему: Равви! когда Ты сюда пришел? Иисус сказал им в ответ: истинно, истинно говорю вам: вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились. Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий, ибо на Нем положил печать Свою Отец, Бог. Итак сказали Ему: что нам делать, чтобы творить дела Божии? Иисус сказал им в ответ: вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал.

На это сказали Ему: какое же Ты дашь знамение, чтобы мы увидели и поверили Тебе? что Ты делаешь? Отцы наши ели манну в пустыне, как написано: хлеб с неба дал им есть. Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес. Ибо хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру. На это сказали Ему: Господи! подавай нам всегда такой хлеб. Иисус же сказал им: Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда. Но Я сказал вам, что вы и видели Меня, и не веруете. Все, что дает Мне Отец, ко Мне придет; и приходящего ко Мне не изгоню вон, ибо Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца. Воля же пославшего Меня Отца есть та, чтобы из того, что Он Мне дал, ничего не погубить, но все то воскресить в последний день. Воля Пославшего Меня есть та, чтобы всякий, видящий Сына и верующий в Него, имел жизнь вечную; и Я воскрешу его в последний день. Возроптали на Него Иудеи за то, что Он сказал: Я есмь хлеб, сшедший с небес. И говорили: не Иисус ли это, сын Иосифов, Которого отца и Мать мы знаем? Как же говорит Он: я сшел с небес? Иисус сказал им в ответ: не ропщите между собою. Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня; и Я воскрешу его в последний день. У пророков написано: и будут все научены Богом. Всякий, слышавший от Отца и научившийся, приходит ко Мне. Это не то, чтобы кто видел Отца, кроме Того, Кто есть от Бога; Он видел Отца. Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную. Я есмь хлеб жизни. Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли; хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет. Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира. Тогда Иудеи стали спорить между собою, говоря: как Он может дать нам есть Плоть Свою? Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною. Сей-то есть хлеб, сшедший с небес. Не так, как отцы ваши ели манну и умерли: ядущий хлеб сей жить будет вовек.

Сие говорил Он в синагоге, уча в Капернауме» (Ин. 6: 22-59).

 Выбрала бесконечную Любовь и беспредельную Свободу, предав волю свою Господу, «отрекшись от всего, Его Единого ожидая с сильным вожделением,  с алчбою и жаждою…» (Св. Макарий Великий).

Уход от Божественной любви мог означать только одно – Иудино предательство. Русь не могла предать Того, Кого сумела отстоять за 50 лет до «жидовствующей» ереси.

А ведь в 1439 году могла произойти непоправимая трагедия – уже упоминаемая нами Флорентинская уния могла ликвидировать Православие. Москва стояла на грани. И как же велик князь Василий II, которого почему-то Николай Михайлович Карамзин считал слабовольным. Именно князь не дал разбиться русскому кораблю, хотя даже русское духовенство пребывало в шоке после того, как митрополит-кардинал Исидор объявил о подчинении Риму. Проф. Карташев писал:

«На епископов русских напал трехдневный столбняк молчания. Первым опомнился Великий князь Василий Васильевич, объявил Исидора еретиком и – русская церковная душа как бы воскресла из гроба. Все поняли, что таинство мирового правопреемства на охрану чистого православия до скорой кончины века отныне незримо перешло с павшего Второго Рима на Москву и её воистину благоверный Великий Князь Василий Васильевич получил свыше посвящение в подлинного царя всего мирового православия, браздодержателя святых Божиих церквей».

Отступать было некуда, побеждая ересь, Русь выстраивала новый жизненный уклад, а Москва стала, по словам Ивана Солоневича, «оружием Господа Бога, сосудом избранным для хранения истинной веры до скончания веков, и для всех народов и людей мира».

Россия становилась Белым Царством и отвергающие её назначение должны были покинуть страну. Собственно те, кто не понял Сути Руси, уходили служить Литве и той древней удельной Руси, которой уже не было, но видимая неким аристократическим раем.

Не случайно князья Острожские будут верой и правдой служить Литве, видя в ней продолжение киевской традиции. В ней, казалось, было наличие политических свобод. Князей избирали на престолы. Можно было не повиноваться королю, сказать «не позволям» сейму. Наконец, те же Острожские были некоронованные короли Малой Руси. Константин-отец и Константин-сын как бы показывали, что выбранный ими путь правильный. Они преданно служили Православию. Только вот закончилось все печально. Князь Януш Острожский, презрев веру отца и деда, принял католичество. С ним же пресекся род Острожских. Та же участь ожидала и род князей-Рюриковичей Вишневецких, ставших ярыми противниками русского Православия. Острожские, Вишневецкие, Курбские уходили от вселенской миссии, которая была поручена Руси. Вместо её понимания те же Острожские ведут войну с Москвой, даже побеждают Московское войско. Сегодня на Украине слышишь, как радостно лопочут про победы Константина Острожского, не понимая, что эти победы уничтожали Русь как этническую реальность, объективно служа католической экспансии.

Языческие восторги по поводу полонизированной мовы убеждают в том, что перед нами, начиная с 14-16 веков творилось национальное предательство, иудино предательство, что отражено в замечательном малорусском и белорусском фольклоре. Малую и Белую Русь лишали национального лица, лишали православного вероисповедания. Русь же истинная пренебрегла земными посулами, приняв Крест великого служения, что, конечно же, сопряжено с различными трудностями и лишениями. Хотя обладающий горним не счастлив ли? Не в обладании ли любомудрия Божия, по слову Иоанна Златоуста, истинное богатство. И Великая Русь, еще находясь под ордынской властью, печется в первую очередь о Божьем. Именно поэтому из маленького Московского княжества вырастает Богоспасаемая огромная Держава.

А рядом, в литово-русских пределах, размерами своими превосходящими любое европейское государство, происходит разложение и саморазрушение. Это государство строилось на политической целесообразности, на магдебургском праве. Князь Ягайло, русский по матери и по бабушке, православный по вероисповеданию, соглашается стать польским королем, принимает католицизм, тем самым, совершая иудино предательство. Тот же Витовт так же будет менять исповедание в зависимости от политических обстоятельств.

В пределы Великого Княжества Литовского ринулись из Европы иудеи, получая одну привилегию за другой. Дошло до того, что православные должны были испрашивать разрешение иудейской общины, чтобы на родной земле править богослужение.

Поэтому так восприняли «жидовствующую» ересь на Великой Руси. Перед глазами был видимый пример. Кроме того, еретики сумели таки вбить клин в отношения между православными великороссами. Это был спор между св. Иосифом Волоцким и св. Нилом Сорским. Спор о нестяжании, спор об устройстве Земли Русской, спор двух истин. Именно в конце 15-го века надо было решить вопрос монастырского землевладения. Нил Сорский со своими сторонниками категорически отрицал право монахов на какую-либо собственность, они призывали не только к молитвенному аскетическому труду, но и физическому. Иосиф же Волоцкий со своими подвижниками полагали, что монастырям, не монахам, необходима земельная собственность. Они не имеют право отвергать завещанное, богатство же необходимо использовать для дел милосердия, для социального служения. Кроме того, монах призван к созерцанию, а тяжелый физический труд убьет умную молитву. Очень важно, что сам Иосиф Волоцкий был великим нестяжателем, но Церковь он понимал не только мистически, но социально. Он считал, что подаренные монастырям богатство, необходимо раздавать нищим. В этом он видел назначение монастырской и христианской жизни. Но в эту систему социального служения он вводит и князей, подвластных Закону Божию. И если князья не исполняют Закон Божий, то им, по слову св. Иосифа Волоцкого, можно не повиноваться. И не только князьям, но и самому царю, если он не следует Христу, - «таковый царь не Божий слуга, но диавол, и не царь, а мучитель». Вот он идеал православного царства. И, конечно же, врагам надо было опорочить святого, столкнув с другой правдой, правдой Св. Нила Сорского и так называемого Заволжского духовного движения старцев.

Как известно, последователи св. Нила Сорского во многом продолжали традиции великих исихастов, каковыми были преп. Сергий и его ученики. «Заволжское движение было, прежде всего, живым и органическим продолжением (не только отражением) того духовного и созерцательного движения, которое охватывает весь греческий и юго-славянский мир в XIV-м веке. Это было, прежде всего, возрождение созерцательного монашества. В основах своих Заволжское движение есть новый опыт, аскеза и искус духа. Заволжское движение в начале было, больше всего, исканием безмолвия и тишины. Это был решительный выход и уход из мира, бдительное преодоление всякого «миролюбия». Потому и образ жизни избирается скитский, уединенный, - «общежитие» кажется слишком шумным и слишком организованным. Нестяжание и есть именно этот путь из мира, - не иметь ничего в миру. Правда Заволжского движения именно в этом уходе, - правда созерцания, правда умного делания» (О. Георгий Флоровский).

И вот эти две правды, споря друг с другом, подготавливали строительство Царства, которому Филофей пророчествовал бытие Третьего Рима.

Преп. Иосиф шел в мир, дабы спасти его, св. Нил уходил, чтобы совершить то же, что и св. Иосиф. По сути, это были две продолжающиеся традиции: деятельность Иосифа восходила к св. Амвросию Медиоланскому и Бл. Августину, делание же св. Нила Сорского – к исихастской традиции св. Симеона Нового Богослова, св. Григория Паламы и других великих византийцев.

«Разногласие между осифлянством и заволжским движением можно свести к такому противопоставлению: завоевание мира на путях внешней работы в нем или преодоление мира чрез преображение и воспитание нового человека, чрез становление личности» (О. Георгий Флоровский).

В принципе, так и должно быть. Ведь христианство религия не для всех, а для каждого. Это был спор о путях достижения Бога. А его, спустя годы, попытались представить сущностным противостоянием между буквой и духом, между плотью и духом, что совершенно неверно. Русь пытались увести в иудейский спор, который они ведут уже много веков с Христом. Расписываясь на каждом перекрестке в своей любви к Богу, иудеи, между тем, материальное благополучие почитают важнейшим. В древнем иудаизме родилось стремление к лохосеребристому социализму, в котором на халяву будут подавать хлеба и зрелищ. Им Христос был нужен, чтобы, как их отцам, подавать манну небесную. К этому и пытались совратить русскую православную власть и народ «жидовствующие». Будучи практически у руля власти, находясь подле князя, кто вольно, а кто невольно подталкивали Русь не к её вселенскому служению, а к чисто национальным задачам, каковыми виделось воссоединение русских земель. Безусловно, это было необходимо. Но это объединение должно было проходить не под национальными знаменами, но под стягом Христовым, Мать Которого, между прочим, была иудейка по рождению. Поэтому надо было четко выработать русское самосознание. Уже в 20 веке Иван Ильин сформулирует то, что наши предки начинали ясно осознавать уже в 15 веке: «Быть русским – значит не только говорить по-русски, но значит – воспринимать Россию сердцем, видеть любовию её драгоценную самобытность и её во всей вселенской истории неповторимое своеобразие, понимать, что это своеобразие есть Дар Божий, данный самим русским людям, и в то же время – указание Божие, имеющее оградить Россию от посягательств других народов, и требовать для этого дара свободы и самостоятельности на земле. Быть русским – значит созерцать Россию в Божьем луче, в её вечной ткани, в её непреходящей субстанции, и любовию принимать её как одну из главных и заветных святынь своей личной жизни. Быть русским – значит верить в Россию, так как верили в неё все русские великие люди, все её гении и строители».

        Верить – значит принимать её вселенскую миссию. И такая мощная держава как Россия могла возникнуть только по Промыслу Божию. Если бы Господу не было угодно становление Русского государства, то так бы и остались татарским улусом в европейском захолустье. А не остались, потому что вовремя поняли назначение свое, отбросив всякий национальный эгоизм. Не желание же воевать с турками за Царьград опиралось, по одной причине, на ясное понимание соотношения сил в Европе, по другой – о чем говорилось выше, надо было во чтобы то ни стало сохранить православное царство. Изумленная Европа к началу 16 века обнаружила на своих границах огромное государство. Мечту о Константинополе пришлось отложить на длительное время, ибо с запада угрожала Польша и Литва, с востока казанские татары, с юга крымская орда, с северо-запада Швеция и Ливония. Втянуться в войну с Турцией, которая громила крестоносные полки, как грецкие орехи, было бы самоубийством, на которое, кстати, и подталкивали европейские державы Россию.

         На Руси же была разработана долгосрочная политическая программа, осуществление которой должно было привести к объединению всех православных земель под скипетром русского царя независимо от их национальной принадлежности. Отсюда совершенно правильное стремление к автокефалии Русской Церкви. Московская митрополия приняла идею Третьего Рима. Со временем это поймут и вселенские патриархи. Это произошло не сразу. Потеряв независимость, Эллада, совершенно естественно, находясь под турецким гнетом, хотела сохранить свою этническую идентичность. Греки стали заботиться о сохранении своей национальной самобытности, народных традиций, порой, в ущерб христианским ценностям. Эллины турецкой империи уже не ощущали себя потомками великой Римской империи и культуры, в народе терялась связь с Византинизмом. В греческой диаспоре начинается приспособление к исторической ситуации, в сознании размываются сущностные понятия, теряется твердость духа. Вместо былого величия, ничтожное существование. Иностранцы стали презрительно именовать греков торгашами, выгодная выгода стала для многих греков смыслом жизни.

Те же, кто пытались сохранить византийские традиции, приезжали в Россию, включаясь в созидание Третьего Рима. Это были в основном художники, поэты, монахи. Им должна быть благодарна Святая Русь, мыслимая не как национальный, но вселенский организм. Когда-то св. Андрей Первозванный, водрузивши Крест на Киевских горах и у Ильменского озера, не просто призвал к спасению, но указал путь. Это был непроторенный путь Духа, подвиг Христа ради, а не – утверждение материального благополучия. Именно поэтому Русь была готова к вселенской миссии.

Духовное окормление православной ойкумены – вот истинное предназначение России. Став носителем православной державной миссии, уже не могли, по определению, замкнуться в национальную квартиру, замкнуться в сиюминутности мечтаний и эгоистическом устроении захолустного существования. Русская натура обрастает широтой и становится обладателем дальнего кругозора, духовные блага – смыслом Бытия, обретением Бога, Его славы, пребывание в которой не временно, но вечно.

Кругозор русского человека становился все более цельным. Един Бог на земле, значит, един царь. Удельная система Древней Руси не могла отвечать требованиям Вечности. Федерации и конфедерации здесь неуместны.

Логика событий вела к памятному дню, 16 ноября 1547 года, когда на главу юного Иоанна Васильевича была возложена корона с миропомазанием. Но это было не просто повторение действия, происшедшего за 50 лет до коронации (тогда был венчан на царство Димитрий Иоаннович, внук Государя всея Руси Ивана III), но акт, освещающий сознание народное, готовность народа следовать за своим Помазанником, который также понял свое предназначение. «Иоанн IV был первым царем не потому только, что первый принял царский титул, но потому что первый сознал вполне все значение царской власти, первый составил сам, так сказать, ее теорию, тогда как отец и дед его усиливали свою власть только практически» (Сергей Соловьев).

При Грозном уже немыслима ситуация, которая происходила во времена Василия Темного и Дмитрия Шемяки, когда можно было, пусть и на время, устранить государя. Удельная Русь не принималась народным сознанием. Кроме того, Церковь мыслилась как неразрывная часть русского государственного организма. Она понимало свое Бытие только в единстве. Народ, Царь и Церковь в 16 веке окончательно оформились в единый организм, готовый исполнить Промысел Божий.

«Государственное правление, по Грозному, должно представлять собой стройную систему. Представитель аристократического начала, князь Курбский, упирает преимущественно на личные доблести «лучших людей» и «сильных во Израиле». Иоанн относится к этому, как проявлению политической незрелости и старается объяснить князю, что личные доблести не помогут, если нет правильного  «строения», если в государстве власти и учреждения не будут расположены в надлежащем порядке. «Как царство не может цвести, если корни засыхают, так и это: аще не прежде строения, благая в царстве будут», то и храбрость не проявится на войне. Ты же, говорит царь, не обращая внимание на строение, прославляешь только доблести.

На чем же, на какой общей идее воздвигается это необходимое «строение», «Конституция» христианского царства? Иоанн, в пояснение, вспоминает о ереси манихейской: «Они развратно учили, будто бы Христос обладает лишь небом, а землей самостоятельно управляют люди, а преисподними – дьявол». Я же, говорит царь, верую, что всем обладает Христос: небесным, земным и преисподним и «все на небеси, на земли и преисподней состоите Его хотением, советом Отчим и благоволением Святага Духа». Эта высшая власть налагает свою волю и на государственное «строение», устанавливает и царскую власть» (Лев Тихомиров).

Итак, власть царя Божественного происхождения, освящена Богом и правление государево подчинено Богу, а не народному произволению. «Вся суть царской власти в том, что она не избранная, не представляет власти народной, а нечто высшее, признаваемое над собой народом, если он «не безбожен». Иоанн напоминает Курбскому, что «Богом цари царствуют и сильные ищут правду». На упрек Курбского, что «он погубил сильных во Израиле» Иоанн объясняет ему, что сильные во Израиле – совсем не там, где полагает их представитель аристократического начала «лучших людей». «Земля, говорит Иоанн, правится Божиим милосердием и Пречистыя Богородицы милостью и всех святых молитвами и родителей наших благословением, <…> а не судьями и воеводами и еже ипаты и стратеги»

Не от народа, а от Божией милости к народу идет, стало быть, царское самодержавие» (Лев Тихомиров).

Но народ понимает, что это самодержавие не абсолютизм европейского типа, где произвол монарха не лучше произвола толпы, но власть, основанная на Законе Христовой Любви. И вот на этом камне и может существовать государство православных христиан. Воля царя и народа должны быть едины. Поэтому претензии аристократического окружения первого русского царя носили беспочвенный характер. Более того, во многом они породили опричнину. Хотя все, конечно, намного глубже.

Однако в народном сознании царская идея выкристаллизовывалась как составная часть Христова Царства. И в этом Царстве царь, как человек, ответственен перед Творцом. Эта ответственность религиозная, а не общественно-политическая. Иван Грозный пишет Курбскому: «Доселе русские владетели не допрашиваемы были ни от кого, но вольны были своих подвластных жаловать и казнить, а не судились с ним ни перед кем». И далее: «Судиться же приводиши Христа Бога между мной и тобой (Курбским), и аз убо сего судилища не отметаюсь». Этот суд весьма довлеет над царем. «Верую, - пишет Иван Грозный, - яко о всех своих согрешениях вольных и невольных, суд приятии ми яко рабу, и не токмо о своих, но и подвластных мне дать ответ, аще моим несмотрением согрешают».

Царь в ответе перед Богом, но и народ ищет такого царя, который бы соответствовал Христову идеалу. Русский народ не ставит своим культом политическую жизнь, как это наблюдаем на Западе. Его идеал – нравственно-религиозный, Святая Русь. Поэтому не парламент, не боярское правление необходимо ему, но Богоустановленная власть, имеющая вместе с ним одинаковые идеалы. В этом нет несвободы, ибо идеал народа и царя заключается в абсолютной свободе, в царстве совести. Устроить все юридически – не для русского народа. Закон не совершенен, поэтому народ ожидает от монарха его исправления, личностного вмешательства, способного построить отношения не на выгоде, но любви. Закон видится народу мертвым, царская власть – живым организмом. Недаром в народе закон называют деревом. Собственно, отношение народа выражено в его пословицах: «Закон что дышло – куда поворотишь, туда и вышло», или «Закон, что паутина: шмель проскочит, а муха увязнет». В этой народной мудрости явно прослеживается пониманием русским человеком уникальности и оригинальности своего пути. Для русского человека царь не являлся римским кесарем, получившим власть от сената, он был носителем Верховной власти, данной ему Богом. Русь приняв двуглавого орла, правильно поняла значение византийского Герба, в котором сочеталось тело и душа, а венчала царская корона – Дух. Эти символы вошли в сознание народа вместе с пониманием своего христианского пути. Русским людям не надо было не римское, магдебургское право, его право заключалось в Святом Евангелии. Не юридически-правовые знамения требовал народ, но веру и праведную любовь. И отступление от этих принципов понимались как трагедия. Поэтому, даже не всегда справедливые казни Грозного, народ рассматривал сквозь призму веры. И отступление от веры не простил бы царю. И не зря царь укорял Курбского, что если он и неправ, то князь, приняв казнь, сподобится мученического венца и вечной жизни. «Если ты праведен и благочестив, -  пишет Иоанн, - то почему же ты не захотел от меня, строптивого владыки, пострадать и наследовать венец жизни». Царь показывает, что он ответственен перед Богом, и волен судить изменника, мятеж же Курбского не просто мятеж, но отступление от Бога, давшего царю власть.

Но каким же образом поступать человеку, если царь нарушает свое высокое служение? Еще Святые Отцы дали ясный ответ на этот вопрос. Князю, правящему, подобно дьяволу, не повиноваться. Это пассивное сопротивление выбьет меч из рук самого свирепого царя. Однако, к сожалению, возле нечестивого царя собираются нечестивые люди. Кто не помнит царствование Иоанна с 1547 по 1561 год. Время великих свершений, время Избранной рады, блестящих побед и государственных свершений. Доказательство того, что Русь первого периода царствования Иоанна была Божьим царством предостаточно. Великий Стоглавый Собор констатировал фактическое становление русской государственности как Христова Царства: законы были приведены в соответствии со Святым Писанием и Преданием. В 1552 и 1556 году были взяты Казань и Астрахань, последние осколки Золотой Орды, претендовавшие на роль уничтожителей православного царства. Христос утверждался там, где уже тысяча лет господствовал ислам. Крушение ордынских царств осуществил совсем молодой царь, искренне принявший идею Христова служения, бывший, по словам современника, «муж чудного разумения, в науке книжной почитания доволен и многоречив, зело в ополчениях дерзостен и за свое отечество стоятель». Была не просто взята Казань, но разрушено осиное гнездо, постоянно, по словам летописца, жалившее русское тело. Взятие Казани означало падение не только города как такового, но завершалась эпоха владычества исламского мира над русским. Еще двести лет назад, в 14 веке, Русь сосуществовала с Ордой, помня, что, несмотря на тяготу вассальной зависимости, она все-таки часть имперского тела Византии. Но пала Византия, и Русь становится ответственной за судьбу вселенского православия. Борьба с Казанью означала быть или не быть Третьему Риму. Поэтому необходимо было уничтожить царство, претендовавшее на господство Русью. Взяв Казань, Русские люди избавляли мир от нечестивого рабовладельческого сообщества. Это было и освобождение татарского народа. Перестав быть рабовладельцами, татарский народ стал понимать суть свободы, сохранился как этническая общность, став неотъемлемой частью единой этнической системы – России. Именно татарской составляющей обязаны победам на Куликовом поле и под Казанью. На Москву пришли батыры из Орды, женившиеся на русских девушках, крестившиеся и ставшие свободными во Христе. Сам Иван Грозный был наполовину татарин, потомок Мамая по материнской линии. Под Казанью сражались потомки воинов Батыя, только московские потомки приняли свободу и Христа, а казанские – продолжали пребывать в рабстве. Это были, видимо, те самые булгары, разбившие Субэдэя, но покорившиеся Батыю и так не сумевшие порвать психологически с рабскими воззрениями. Рабская психология неизбежно приводила к государственному крушению. Сохраниться можно было только в составе русской этносоциальной системы. Причем татарский мир сохраняет свои религиозные верования, не теряя национальной самобытности. Кто хотел остаться на уровне национальных задач, оставался татарином, кто поднимался до вселенского кругозора, становились русскими Карамзиными, Шереметьевыми, Урусовыми, Юсуповыми (кстати, потомки пророка Мухаммеда), Кутузовыми, Тургеневыми, Плехановыми, Чаадаевыми и их же Бог весть. Вместе с русскими людьми создавалось Великая Россия. Прав Лев Гумилев, утверждавший, что тюркский элемент придал России пасионарное начало, раздвинув русское пространство и время. Замкнутые этносоциальные системы губительны. Узкие национальные задачи превращают доселе великие народы в скучные этнические образования. Примеры Эллады и Италии поучительны. Где он, великий Рим? Разве что в названии футбольной команды.

Россия же, став царством, сразу же поняла свою роль в мировой истории, свою вселенскую миссию. Иоанн Грозный, отвечая Антонио Поссевину, что «наша вера христианская, а не греческая» подчеркивал, тем самым, что Русь не наследница эллинской национальной идеи, а держатель, выпавшего из рук греков, православного царства.

Постановка имперской идеи несовместима с местечковым национализмом и  сепаратизмом. Это и осознал Иоанн Васильевич, про которого Карамзин сказал: «В слоге его есть живость, в диалектике сила». И эта диалектика вела русского царя неуклонно к исполнению своей великой задачи, которую до него пытались выполнить два великих Рима. Первые 14 лет своего царствования и решал её, не искажая русский путь.  Но закончилось, к сожалению, печально. Царица Анастасия была отравлена (сегодня это уже научно доказано), и Иван в своих помощниках по царствованию увидел не друзей, но врагов. Начинаются казни, в которых порой, нет совершенно никакой логики. Царь утверждает опричнину. Многие в этом факте усматривают рабскую психологию русского человека. Это неверно. Читайте внимательно лермонтовскую «Песню про купца Калашникова». Ни тени рабства, только достоинство, и в жизни, и в смерти. Искажения царя, в принципе, уже не могли изменить облика Святой Руси. Народное сознание стало окончательно христианским. И если ранее князь вел свой народ в Храм Божий, то теперь народ заставлял царя не забывать о Высшем Суде. Ибо этот Суд наказывает отступников вселенской идеи. Господь вел царя от победы к победе: взяты Казань и Астрахань, разбита Ливония, но стоило царю и его окружению впасть в нечестивое «иродство», как потерпели поражение под Полоцком, сама Москва была взята крымским ханом Девлет-Гиреем и сожжена. И только осознание перекоса, приведшее к отмене опричнины, стало приносить свои плоды. В 1572 году на реке Лопасне русские дружины наголову разгромили крымских татар и положили конец мусульманскому напору. В тяжкую годину понимали, кто истинный Царь и Спаситель. Ему исповедовались, Ему причащались, перед Ним проходили путь покаяния. Спасительным Хлебом Христовым держалась Русь даже тогда, когда Иоанн Грозный впадал в жуткие прегрешения, когда личное стал ставить выше Божьего Суда. Для того чтобы выдержать страшные чудачества Грозного, «нужно было внушение свыше <…> нужны не умствования человеческие, но откровения свыше, и душа, с благодарностью принимающая откровение» (Свт. Иоанн Златоуст).

Русь в основе своей имела нравственный авторитет своих святых и блаженных. И не царь идеал Святой Руси, но Царство, наполненное святостью. Самый большой Храм на Московской Руси Собор Василия Блаженного Христа ради юродивого. Сей святой становится нравственным идеалом русского человека, в нем, продолжателе традиций исихазма, ищет опору и поддержку. Именно блаженные и святые заставляют сильных мира сего вспоминать о забытом милосердии и христианской совести. Кто не помнит знаменитого псковского юродивого, остановившего расправу Грозного царя над городом. Остановившего евангельским словами и поступком. Нет, он не бросался в ноги царю, но с гневной кротостью вручил царю сырое мясо с предложением есть. Царь отказался, ибо шел Рождественский пост. Зато человеков ешь, сказал юродивый. Иоанн смутился и прекратил свой кровавый пир. Вот это смущение возможно только в царе-христианине, пусть даже и очень грешном. Не человеческое, несмотря ни на что, магистральное в нем, но Божественное.

Конечно, искажения не могли не породить некую стагнацию духа, о чем и Курбский писал, но эта стагнация была временной. Несмотря на удары по русскому духу, народное сознание выдержало. В этом бесспорная заслуга Церкви, которая, несмотря на слабость некоторых своих иерархов, осталась на высоте своего праведного служения. Более того, в правление царя Феодора было утверждено патриаршество, причем в согласии с вселенскими патриархами. То есть был поднят авторитет Русской Церкви до вселенского уровня и нормативными актами. Устанавливая патриаршество, Русь не порывала с Византией, но, наоборот, ещё более связывала себя с византийской традицией.

На Руси устанавливалась соборная монархия. Временами византийская симфония принимала просто идеальные формы. Достаточно указать на взаимоотношения митрополита Макария и Ивана Грозного. Царь в митрополите видел не только церковного владыку, но отца, помогающего своими советами мудро управлять государством. Все это происходило в русле традиций христианского эллинизма, с которым связь на Руси никогда не прерывалась не только духовно, но и на личностном уровне. Имена Максима Грека и Арсения Елассонского, впоследствии епископа Суздальского, тому подтверждение.

Надо признать, что царь вмешивался, порой, в церковное управление. Но это тоже византийская традиция. Василевс есть высший представитель мирской власти в Ограде церковной, и лишать его голоса было бы абсурдом. Как и право Церкви на обличение этой власти. Тихомиров писал: «Что касается случаев, вроде столкновения Иоанна Грозного с митрополитом Филиппом, то это со стороны царя было не проявлением нормального положения, а актом деспотизма. Но уже одна твердость митрополита в обличении царя показывает, как глубоко сознавалось право церковной власти на обличение государственной власти и на печалование о нуждающихся и обиженных».

И именно Церковь в дни тяжелых испытаний объединяла русских людей. Православное мироощущение Руси не могло согласиться даже с очевидной выгодой. Например, решение «семибоярщины» о призвании на престол Владислава заканчивало Смуту, утверждало царскую власть. Но страна не приняла Владислава (кстати, лично неплохого и доброго человека). Власть королевича должна была строиться не на соборных принципах, но на конституции, на юридическом праве сторон, что было для византийской Руси неприемлемо. Конечно же, Русь имела и свои отличительные от Византии особенности. Например, Земские Соборы сугубо русское явление, но они, надо признать, выходили из традиции Святоотеческого Предания.

Русь в своей закваске имела любовь Божию, её царство, несмотря ни на что, благоденствовало под водительством Христовым. И не только духовно, но и экономически. Сегодня многие отрицают русское богатство, называю Древнюю Россию нищей и убогой.

Современный американский русист Ричард Пайпс пишет: «В случае России географический фактор особенно важен (ох, как Запад беспокоят наши необъятные пространства – С.Р.), поскольку страна в основе своей настолько бедна, что позволяет вести, в лучшем случае, весьма скудное существование (с. 13)… На протяжении того периода русской истории, о котором имеются какие-то свидетельства, в среднем один из трех урожаев оказывается довольно скверным (с. 16)… цивилизация начинается при урожайности 1:5… в 19 в. России урожаи оставались более или менее такими же как и в 15 в… на уровне 1:3» (с. 18, 20). Т.е., следуя логике уважаемого американца, Господь оставил Свой народ в нищете и поэтому народ не очень-то и любит и свою Родину. Пайпс и пишет: «Всякий россиянин стремился отвязаться от земли. Общеизвестная (!) «безродность» русских, отсутствие у них корней, их «бродяжьи наклонности, столь часто отмечавшиеся западными путешественниками…, в основном проистекают из скверного состояния русского земледелия» (с. 23., «Россия при старом режиме»).

Вот такой приговор. Никакой мы не Богоизбранный народ. Только вот игра не по правилам. Как раз западные путешественники с восхищением писали о России. Герберштейн (16 век), имперский посол при княжеском дворе Василия III, в своих «Записках о Московитских делах» повествует: «Город Владимир… расположен в местности настолько плодородной, что из одной меры пшеницы часто произрастает двадцать, а иногда и тридцать мер (т.е. 1:20 или 1:30 – С.Р.). Нижний Новгород… по своему плодородию и изобилию во всем… не уступает Владимиру. Рязань плодороднее всех прочих областей Московии… в ней отдельные зерна хлеба производят два, а иногда и больше колосьев; стебли их разрастаются так густо, что ни лошади не могут без труда пройти через них, ни перепела вылететь оттуда». Странно! Но совсем другая картина. Что господин Пайпс не читал данных свидетельств? Может быть. Приведем ещё.

Голштинец Адам Олеарий, посетивший Россию в середине 17 века, писал, что «ввиду доброго свойства почвы, страна, где она хоть немного обработана, чрезвычайно плодородна… так что получается громадное изобилие хлеба и пастбищ. И сами голландцы признают, что несколько лет тому назад Россия сильно помогла им хлебом… В иных местах в стране, где хлеб не находит сбыта, земля не обрабатывается более (хотя это было бы возможно), чем требуется для надобностей одного года; там никаких запасов не собирают, так как все уверены в ежегодном богатом урожае. Следует удивляться и тому, о чем нам сообщали в Нарве: там, на русской стороне, сейчас же за рекою, земля гораздо лучшая и все растет быстрее и лучше, чем по сю сторону Нарвы, хотя отделяется одна сторона другой лишь рекою».

 А почему на русской стороне лучше? Потому что земля русская благословенна Господом. Это не нравится современным западным витиям. Нужна нищая и безродная страна, чтобы, овладев её, показать, что только с западной помощью можно стать богатыми. Но Русь, подобно самарянке, с верой ожидает Живой воды и получает её. Так было вчера, так будет, если покаемся, сегодня. Ведь еще при монголах похожи на труп были, едва дышащий и производящий еле заметные движения. Прошло 300 лет и изобилие духовное, и, как следствие, - материальное. Буквально помнили слова Христа, что «веруяй в Мя, не имать вжаждатися никогдаже!»

Но стоило отступить от Бога, как начинались беды и нестроения. Начиналось с перерыва традиции христианского эллинизма, происходившего в правящей элите. Уже говорилось об искажении вселенского пути России, произошедшего после смерти царицы Анастасии. Надо сказать, что русский народ не сразу разобрался с психологическим изменением личности царя. Опричнина принималась вначале как необходимость, как продолжение традиции царя Давида. Не сразу увидели в ней нарушение христианской заповеди. А именно, нарушая заповеди, строил Иоанн новое государство, опираясь, как ему казалось, на Св. Писание. Григорий Федотов в своей книге «Св. Филипп митрополит Московский» писал: «Ясно, что политический смысл опричнины сводится к созданию нового управления и нового служилого класса, чуждых старым земским традициям, независимым от влияния боярства. Царь чувствует себя бессильным пересоздать старый порядок путем реформ или смены личного состава правящего класса. Он строит новую параллельную государственную организацию на новом месте, из новых людей. Парадокс этой революции в том, что направленная против остатков удельной традиции, она сама облекается в удельные формы. Самое слово «опричнина» взято из удельного быта, означая в древности вдовью долю, отказываемую князем в духовном завещании своей вдове-княгине. Грозный настойчиво, хотя и лицемерно, подчеркивал фикцию, что опричнина есть лишь «домовой обиход», организация его двора, что в государстве, в «земщине» сохраняется старый порядок. «Ивашка», удельный князь  Московский, пишет униженные челобития «великому князю всея Русии», прося его «милость ему оказать» «людишек перебрать»…

За мрачным шутовством здесь скрывается психология бессилия: бессилие перед силами традиции, перед вековым укладом, за которым стоят моральные силы народной совести и Церкви».

Царь пытался сломить эту моральную силу, в ней ошибочно полагая противление его царству. Но противление православному царству в народном сознании не было. Наоборот, народ всецело поддерживал царство, которое представлялось ему отражением небесного царства. Поэтому, даже принимая смертную муку, молились за царя, понимая, что умирают за Святую Русь. Его же безнравственные походы воспринимались как отступление от Святыни, как болезнь, которой надо переболеть. В толще народной практически не произошло нравственных изменений, но в любом сообществе всегда есть люмпены, готовые участвовать в любых авантюрных затеях. Для них опричнина, например, был не способ борьбы с удельной системой, но вседозволенная возможность грабить и убивать. Почитайте мемуары Генриха Штадена, этого патологического убийцы, набравшего себе шайку отморозков, чтобы в православном государстве обирать Церкви и монастыри, всаживать топор в спину русской княгине и насиловать русских девушек, забирая добро, из безлошадного, ставшего обладателем 49 лошадей (и это только во время похода на Новгород), о чем не стыдился писать. Награда - дворянство. Кстати, иностранных авантюристов съехалось на Русь при Иоанне Грозном довольно много. При этом тот же Штаден откровенно глумиться над Православной Церковью, иконопочитание почитая варварством и язычеством, презирая русскость.

Как такое могло происходить? Почему православный царь не защищал своих поданных? Видимо, патологическая ненависть заслонила разум царя. Не было уже Владыки Макария, раскрывавшему царю глаза. Г. Федотов отмечал: «Со времени учреждения опричнины (январь 1565 г.) казни принимают массовый характер. О многих убиенных ходили рассказы, рисовавшие их мучениками, почти святыми. Говорили, что Дмитрий Шевырев, посаженный на кол «воспевал канон из уст Господу Нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице и акафисты», молодой Горбачев перед казнью, взяв в руки уже отрубленную голову отца, молился, благодаря Бога, «иже сподобил еси нас неповинным убиенным быти».

Грозный царь хотел, безусловно, построить Царство Правды, но пути строительства выбрал в корне неверные. Была ли измена в русском царстве? К сожалению, была. И эта измена крылась в удельном восприятии мира, в непонимании вселенской миссии России. Иоанн это прекрасно понимал. Однако, строя новое государство, он стал постоянно нарушать каноны Церкви. Например, вопиющее нарушение, которое во многом станет причиной Смуты, будет шестикратное вступление царя в брак. Такому царю, по слову св. Иосифа Волоцкого, повиноваться христианин не имел права (однако революция здесь тем более неуместна, уместен, полный достоинства ответ князя Репнина царю в ответ на его оскорбления, хотя это стоило ему земной жизни). Царь нарушал традицию, не понимая, что рубит сук, на котором стоит его царство. Отсюда метания Ивана Васильевича. Его вера во Христа зиждилась не на любви, но на страхе, а, как известно, «боящийся не совершенен в любви».

Наверно, в этом трагедия Ивана IV. И самое печальное, что страх царя вел русский народ не к прощению, а наказанию, причем наказанию, за которым в земной жизни не будет прощения, а в загробной – неизвестность. Это страшная психологическая ситуация, разрушающая духовное состояние и обрекающее человека на интеллектуальную травму.

Слава Богу, это не произошло в глубинных пластах народного сознания. Народ ощущал себя крестоносителем, опричнина же царя воспринималась ещё и как скорбная дорога на Голгофу. А после Голгофы обязательно ожидалось воскресение. Но Грозный мог, безусловно, растянуть страсти русских людей на непоправимо длительный срок. Утверждая новое царство, он, как говорилось выше, боролся с традицией, вековым укладом, а они были неразрывно связаны с Церковью. И вот обрушил свой удар по Церкви, по Богоустановленной симфонии государства и Церкви, обрушился «на столп и утверждение Истины», чтобы создать мифическую, по сути, химеру, берущую свое начало в ветхозаветной истории иудео-израильских царей, подымавших руки свои на пророков и святых Божиих. «Монастыри и храмы, по-видимому, особенно привлекали алчность опричнины – самого царя. Секуляризация церковных имуществ, - в которых правительство могло испытывать потребность во время разорительных войн – Грозный предпочитал прямой грабеж и разгром храмов. Вот некоторые примеры, заимствованные из того же Штадена: «Великий князь пришел в Тверь и приказал грабить все – и церкви и монастыри. – То же было и в Торжке; здесь не было пощады ни одному монастырю, ни одной церкви».

Особенно ярко эта алчность к церковному имуществу в соединении со злобой царя к духовенству, сказались во время погрома Великого Новгорода (1571), описанного в местной летописи. Еще до прихода царя опричники из «передового» полка делают все нужные приготовления: «А иные бояре и дети боярские повелением государя разъехавшася по монастырям иже около Великого Новгорода, запечаташа монастырские церковные казны, а игуменов и черных попов и дьяков и соборных старцев из всех новгородских монастырей взяша с собою в Великий Новгород числом до пятисот человек старцев и больше, и всех поставиша на правеж до государева приезда». То же было сделано и с белым городским духовенством. «Повелеша их бити на правежи от утра до вечера, а правити на них числом по 20 рублей новгородских». Аресты были проведены и среди новгородского боярства и купечества, но этих на правеж не ставили. На другой день по приезде своем в Новгород, 7 января, государь велел всех поставленных на правеж монахов «избивати палицами на смерть, и бив их повелел когождо в свой монастырь развозити и погребати». Общий грабеж и казни в Новгороде начались лишь на следующий день. Среди монахов царь ищет свои первые жертвы» (Г. Федотов).

Сегодня находятся люди, пытающиеся царя канонизировать. Это говорит о том, что уровень заболеваемости головного мозга достиг расширительно глубоких размеров. Кстати, удивительная совпадаемость в ненависти к монахам у Ивана Грозного с его праправнуком Петром Великим. Эта ненависть, видимо, заключается в неприятии внутренней свободы, которой обладают монахи. Цари-революционеры не принимают в силу своей духовной ограниченности исихастские традиции, идущие из христианского эллинизма. Культура византинизма не человеческим хотением строилась, но Божьим повелением. Господь, пришедший на земле, Сам учил своих учеников, Сам создавал тот тип Бытия, которому должно следовать. И образцом этого следования выступало русское монашество. Царем для них в первую очередь был Господь наш Иисус Христос. Он является истинным Хлебом жизни и потому покушение на монастыри, которые есть Тело Христово, означает войну против Самого Бога. И эту войну вел человек, искренне считавший, что строит Царство Христово на земле. На каждое свое действие он находил оправдание из Св. Писания. Но эти оправдания носили искаженный характер. Слишком много в Иоанне было человеческого, страстного (немаловажную роль играла и вторая жена Мария, кабардинская княжна, отличавшаяся просто фантастической жестокостью). Ведь, уничтожая русских монахов, русский царь пытался искоренить тех, кто беспрекословно соблюдал заповеди Христа, по слову Которого: «аще кто слово Мое соблюдет, не имать вкусити смерти» (Ин.VIII, 51, 52). Для них жизнь продолжалась и после смерти. Но Грозный пытается ввести в русскую психологию идею, что только служение земному царю дарует жизнь, честь и славу. В клятве опричников слышим, что даже слово отца и матери, не говорю о духовном отце, ничего не значат перед повелением царя. Таким образом, Иван поставил себя выше небесного Владыки, заменяя собой Господа. Это уже была не просто ересь, но измена делу Христову. Понимал ли это народ. Безусловно. «Попущением Божиим за грехи наши взъярился царь Иван Васильевич на все православие по злых людей совету… учините опричнину, разделение земли и градов… и бысть туча и ненависть на царя в миру и кровопролитие и казни учинишися многия» («Сокращенный Временник»). Ключевое слово в приведенном отрывке «на православие», т.е., православный царь воевал с православной верой. Отчего это стало возможно, летопись говорит четко: за грехи наши. Нет призыва к революции, но к – осмыслению. Ужасы пришли не случайно. Катырев-Ростовский писал: «За умножение грехов всего православного христианства царь Иван Васильевич сопротивник обретеся и исполнися гнева и ярости, нача подвластных своих сущих рабов зле и немилосердно гонити и кровь их пролияти и царство свое, порученное ему от Бога, раздели на две части… и заповеда своей части оную часть насиловати и смерти предавати и домы их грабити и воевод, данных ему от Бога, без вины убивати повеле, не устрашися же и святительского чина, оных убивая, оных заточению предавая и грады краснейшие Новгород и Псков разрушати, и в них православных христиан зле и немилостивее убивати, даже и до сущих младенцев повеле».

 Казалось, на глазах происходит крушение Православного Третьего Рима. Там, где ещё недавно процветало благочестие, где народ, начиная со времен Дмитрия Донского, доказал свою преданность Святорусскому идеалу, происходил маниакальный террор. Интересны воспоминания немцев, служивших в опричном войске, Таубе и Крузе: «То было жалостное горестное зрелище резни и убийств. Каждый день опричники, по 10, по 20 человек и более, в панцирях под плащами, с большими топорами, разъезжали по улицам и переулкам. Каждый отряд имел свои списки бояр, дьяков, князей и видных купцов; никто не знал ни о какой своей вине, ни о часе смерти, ни о том, что он осужден. Всякий шел, как ни в чем не бывало, в суд или приказы. Тотчас на них налетала банда убийц на улице, у ворот или на рынке, рубили и душили их без всякой вины и суда и бросали их трупы, и не один человек не смел их хоронить».

Неужели все это происходило за грехи? Кого, царя или народа? Почему Руси выпал удел пройти через такие жуткие испытания? Видимо, можно только предполагать, ибо пути Господни неисповедимы. Очевидно, что опричнина всколыхнула негатив, таящийся в народном сознании. Темное и нечестивое оказалось наверху. Стали распространенными доносительство, стукачество, шел откровенный передел собственности. Наверно, опричнина была испытанием на православную прочность. И не все эти испытания сумели пройти. В первую очередь царь. Пройдет всего 35 лет и на Русь придет Смута, какой еще она не переживала в своей истории. Безумие поразит Династию, которая пресечется фактически со смертью Ивана Грозного, Феодор будет лишь номинальным царем. Но, к сожалению, огненная зола, выброшенная опричниной на поверхность, сильно обожгла народную совесть. На время потеряли нравственные ориентиры.

Став Третьим Римом, забыли, что не гордиться сим надо, но помнить о великой ответственности перед Богом. Эту ответственность невозможно осознавать «в народе привыкшем уважать пороки своих властителей» (А.С. Пушкин). Именно это прививалось опричниной. И, к сожалению, многое удалось. На каком-то этапе потеряли нить, связующую с Богом, земное попечение, предпочитая небесному. Такое же попечение уводит от любви Божией, вводит в сознание страх. Общество строится на принуждении, царь требует «страха и запрещения, и обуздания, и конечного запрещения, по безумию злобных человек лукавых». И, конечно же, оправдание своим действиям из Св. Писания: «Апостол повелевает страхом спасати. Тако же и во благочестивых царей временах много обрящется злейшее мучение», и добавляет: «Вспомни же и во царях великого Константина: како, царства ради, сына своего, рожденного от себя, убил есть? Князь Федор Ростиславич прародитель наш, в Смоленске, на Пасху колико крови пролиял есть? И во святых причитаются». Лукавит царь: Константин крестился перед смертью, а Федора, кто ведает покаяние после совершенного? Не о Боге думал, но земных владык брал себе в примеры. Царство Кесаря и строил, вводя свою бестолковую опричнину. Хотя в плане передела собственности очень даже толковую.

Но, слава Богу, не кесарь определяет содержательность христианства, но глубокий исторический опыт Церкви, Её Предание и творчество. Господь предложил Руси показать свою любовь к Нему не словах только, но и на деле. Ибо «не любовию только, но и самим делом быть нам членами Плоти Христовой <…> Для того Он смешал самого Себя с нами и растворил тело Свое в нас, чтобы мы составили нечто единое, как тело, соединенное с головой» (Свт. Иоанн Златоуст).

Этого единства Иван Грозный, впавший в страх, и боялся. Отсюда разделение государства. В то же время в народном сознании исторически приходило понимание, что рождение вселенского царства не могло проходить гладко. Великое рождается не только в малом, но и, порой, в безумных противоречиях, становящихся повивальной бабкой истории. Этой же истории мы обязаны Пресвятой Троице, великому Таинству воплощения Богочеловека. Это воплощение происходило в эпоху, сходную с трагическими конвульсиями эпохи Ивана Грозного. Бог, совершив Таинство, дал возможность русским людям, оказавшимся в противоречиях, причаститься Его Тайне. Христос, подобно огненной реке, вошел в тело и душу русского человека. Эта река либо разделяла, либо творило единство. Разделенные шли в опричное войско земного царя, вошедшие в единение с Христом «стоят вместе с ангелами, архангелами и горними силами, облеченные в царскую одежду Христову и имея духовное оружие» (Свт. Иоанн Златоуст).

Облеченные в Христово единство творили историю, в которой смерть ничего не значила. В этом отношении показательна личность Свт. Филиппа, митрополита Московского. Он стал Предстоятелем Церкви в разгар опричнины. В его лице Русь обрела молитвенника. Он стал нравственным голосом русского народа. Вот что он говорил, принимая посох Свт. Петра, царю Ивану: «О, благочестивый царь, Богом сотворенное вместилище благой веры, поскольку большей сподобился ты благодати, постольку и должен Ему воздать. Бог просит от нас благотворений не одной лишь благой беседы, но и приношение благих дел. Поставленный над людьми, высоты ради земного твоего царствия, будь кроток к требующим твоей помощи, памятуя высшую над тобой державу горней власти. Отверзай уши твои к нищете страждущей, да и сам обрящешь слух Божий к твоим прошениям, ибо каковы мы бываем к нашим клевретам, таковым обрящем к себе и своего владыку. Как всегда бодрствует кормчий, так и царский многоочитый ум должен твердо содержать правило доброго закона, иссушая потоки беззакония, да не погрязнет в волнах неправды корабль всемирной жизни. Принимай хотящих советовать тебе благое, а не домогающихся только ласкательств, ибо одни радеют воистину о пользе, другие же заботятся об угождении власти. Паче всякой славы царствия земного украшает царя венец благочестия; словно показывает силу своим супостатам, покорным же человеколюбие и, побеждая врагов силою оружия, невооруженною любовью быть побежденным от своих. Не возбранять согрешающим есть только грех, ибо если кто и живет законно, но прилепляется к беззаконным, тот бывает осужден от Бога, как соучастник в злых делах; почитай творящих добро и запрещай делающих зло; твердо и непоколебимо стой за православную веру, отрясая гнилые еретические учения, чтобы содержать то, чему научили нас апостолы, и что предали нам Божественные отцы. Так подобает тебе мудрствовать и к той же истине руководить подчиненных тебе людей, не почитая ничего выше и богоугоднее сей царственной заботы».

Вот она программа Русской Симфонии Государства и Церкви. Так она понималась русским православным сознанием. Обратим внимание: ни тени рабства, но достоинство. Это был внутренний строй души. Обладающий таковым строем, способен противостоять и самой смерти. Вспомним, с какой силой духа принимают отраву брат царя князь Владимир Старицкий, его жена и слуги. Смерть ничто для тех, кто знает Вечную жизнь и Вечную Свободу. Сколь много достойных людей разных сословий, сумевших духовно выстоять, можно увидеть летописях того времени. Точно отображена эпоха в замечательном романе Алексея Константиновича Толстого «Князь Серебряный».

Конечно же, рядом с достоинством и честью встречались и подлость и рабство. Но не они определяли духовную составляющую народа, не подлость и рабство являлись нравственными мерилами. Эти мерилом становится Свт. Филипп, слова которого, сказанные царю, становятся достоянием общественного мнения. Его личность и деятельность становится путеводной звездой на путях русского бытия. Это же бытие немыслимо без абсолютной Правды. Эту Правду неумолчно будет возвещать царю Святитель: «Соблюдай данный тебе от Бога закон… Ты поставлен от Бога судить в правде людей Божиих, а не образ мучителя восприять на себя… Не разделяй державу… и устрой воедино народ свой, ибо там лишь пребывает Бог, где единодушие и нелицемерная любовь… Прощай, да и тебе прощено будет. Всякий не творяй правды, и не любяй брата своего, несть от Бога».

Итак, Царство, в котором не обитает любовь и прощение не от Бога. Логически вытекает – от сатаны. И это станет нормой для русского православного сознания. Голос Церкви никогда не будет замолкать на перекатах истории, постоянно напоминая царю и народу об их христианских обязанностях. «Наше молчание налагает грех на твою душу и всенародную наносит смерть», - скажет царю Ивану Свт. Филипп. И, когда тот будет требовать отказаться от обличения, то митрополит ответит: «Тогда, о государь, тщетна будет для нас вера наша, - и само вочеловечение Господа… Я имею попечение о твоем спасении… Если умолчу о истине, да не почтуся в чине епископа».

Это говорил не грек, сидящий по воле Константинополя на Москве, но поданный царя Ивана. Поэтому необходимо знать насколько дух Христовой свободы проник в народное сознание. В этом сознании царь воспринимался только лишь как орудие Правды. Если государь отступал от Высшей Правды, то звучало народное осуждение. Это хорошо прослеживается в устном народном творчестве, в котором, кстати, Иван Грозный выглядит весьма противоречиво. Народ и Церковь стояли перед Богом, Суд Которого нелицеприятен. Этот Суд вершился уже на земле в Таинстве причастия Святых и Животворящих Тела и Крови Христа. Достойные – ко спасению, «если же совестию лукавою – в наказание и мучение» (Свт. Иоанн Златоуст).

 Истинные святители всегда помнили слова вселенского учителя, помнили и цари. Тот же Иван, ещё до своей сумасбродной опричнины, писал Владыке Макарию по поводу своих проступков: «Вы о сем не умолкните, аще преслушник буду, воспретити ми без всякого страха, да будет жива душа моя и вси под властию нашею».

Можно говорить о том, что, несмотря на тяжелые искажения, Русь оставалась страной, любящей Христа, и сохраняющей традиции Святого Предания. В этих традициях было и отношение к царской власти. Русский человек помнил, что поднять руку на Помазанника Божия, означает смерть государства и личности. Именно поэтому, а не из рабской психологии, не был устранен Иван Грозный. Русские люди по-апостольски сопротивлялись безумию царя. Обличали его без страха и сомнения, ибо помнили слова Св. Иосифа Волоцкого, что, если над царем царствуют «скверны, страсти и грехи, сребролюбие же и гнев, лукавство и неправда, гордость и ярость, злейши же всех неверие и хула, таковый царь не Божий слуга, но диавола, и не царь, но мучитель. И ты такового царя, или князя, да не послушаеши…»

И так думал не только святой Иосиф, но даже Даниил, разрешивший в свое время Василию III жениться на Елене Глинской. Он писал: «Князи и владыки над телом имут власть точию, а не над душою… Тем же аще или на убийство или не некая безместное и душевредное дело повелевает нам, не подобает повиноваться им, аще и тело до смерти мучат, Бог бо душу свободну и самовластну сотвори, о их же аще делает добро и зло».

Помнил бы сам Даниил о свободе духовной, то не благословил бы брак Василия с Еленой Глинской. Это виделось государственной необходимостью, но станет одной из причин будущей смуты. Глинская была первая самозванка на русском троне, первая женщина, правившая Москвой. Блудница на троне не могла служить Правде. Её непомерное честолюбие началось с того, что приказала обманом арестовать братьев Василия Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, а потом убила их. Конец Династии начинался в детстве Грозного царя. Он видел убийства и нестроения, что называется с пеленок. Вот откуда поселился страх в душе царя. Кроме того, он был плод неканонического брака. К сожалению, Русь согласилась с этой неправдой. Поэтому, когда Катырев-Ростовский говорит, что смута началось из-за грехов наших, то это правда. Неправда на троне не может не убивать того, кто будет её обличать. Замучен и задушен Свт Филипп. Далее в безумии своем царь убивает своего старшего сына Ивана, личность весьма сомнительную, но, кажется, начинавшего понимать, что ни в ту сторону отец заводит Русь. И жизнь свою царь закончит, мучимый кошмарами и адскими видениями.

Господь помилует Русь. Её царем станет блаженный Феодор, молитвенник за землю Русскую. Но в его царствование совершится злодеяние. Будет убит царевич Дмитрий, ребенок от шестого брака царя Ивана. Ожидать доброго вряд ли можно было от этого царевича в дальнейшем, но убили ребенка. И подозрение падает на Бориса Годунова. Умирают странным образом дочь и внучка Владимира Старицкого. И вот на Земском Соборе царем избирается опричник Борис Годунов, царицей становится дочь патологического убийцы Григория Малюты Скуратова. Это было уже слишком. Народ, видимо, неосознанно нарушил легитимное право. Вместо покаяния Русь допустила на престол убийцу. И все правление этого, казалось бы, умного человека превратилось в сплошное нестроение: три года жуткого голода, доселе невиданного на Руси, неправедный террор в отношении Романов, Сицких и др., а завершилось восстанием самозванца Лжедимитрия, который также неправдой пытался утвердиться на Руси. Эта неправда убьет царевича Феодора, невинного юношу. И Русь в ужасе промолчит. В этом безмолвии, конечно же, был протест. Но не был дан отпор лжи и бесчестью. Через год одумались, поняли, что попались в ловко расставленные иезуитские сети, и развеяли самозванца по ветру. Но не состоялось подлинного покаяния, вновь один самозванец следует за другим, не народным оказался и Василий Шуйский, призвавший на помощь шведов, давних недругов Руси против других недругов - поляков. Результат – безцарствие. Казалось, Третий Рим исчезнет с лица земли. Но не умолкла Святая Соборная Церковь, голосом святого патриарха Гермогена, всколыхнувшая народ. Т.е., несмотря на падение духовное, в народе сохранилось главное: святорусский идеал Царствия Божия. Ополчение Минина и Пожарского одержит победу над превосходной польско-литовской и казацкой армией, свой незабываемый подвиг совершит Иван Сусанин. Будет всенародно избран легитимный царь, будет принесен плод покаяния, и Христос «отменяет наказание, бывшее следствием греха, уничтожает тот смертный приговор и, вопреки прежнему определению, вводит не просто жизнь, но жизнь вечную» (Свт. Иоанн Златоуст).

Русь вновь начинает слушать Своего Творца. Нельзя без умиления читать грамоту царя Алексея, положенную на раку великого Святителя Земли Русской Филиппа. Царь преклоняет к честным мощам Святителя  свою власть, кается за согрешения своего прадеда и народа русского, просит придти в царствующий град Москву (1652 год). И Святитель возвращается, как когда-то возвратился Иоанн Златоуст в Новый Рим. Возвращается, чтобы исцелять и по смерти своей. Десять дней стояла рака святого в соборной Церкви, и непрестанным потоком шли люди с покаянием и за исцелением, и получали просимое. На Москву пришла Святая неделя, как писал царь Алексей князю Н.И. Одоевскому. Возвращение Святителя означало прощение и подтверждение праведности Суда Божия, который восстанавливает в чести и славе тех, кто крепок в вере и за неё готов страдать до смерти, по слову Алексея Михайловича Романова, царя всея Руси.

Тяжело было этому царю. На его долю выпал «бунташный» век. Но, видимо, таков путь России, путь странный и жестокий, великий и трагический.

«Многие из учеников Его, слыша то, говорили: какие странные слова! кто может это слушать? Но Иисус, зная Сам в Себе, что ученики Его ропщут на то, сказал им: это ли соблазняет вас? Что ж, если увидите Сына Человеческого восходящего туда, где был прежде? Дух животворит; плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь. Но есть из вас некоторые неверующие. Ибо Иисус от начала знал, кто суть неверующие и кто предаст Его. И сказал: для того-то и говорил Я вам, что никто не может придти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего» (Ин. 6: 60-65).

 Действительно, поражаешься этому пути и пугаешься его. О Руси можно думать только метаисторически. Вся Русь каялась у раки святого Филиппа, но пройдет всего два года, и начинается Великий раскол Земли Русской, разделивший Русь на две враждующие половины. И с таким трудом созидавшееся теократическое царство стало давать угрожающие трещины. Рвалось сердце Христово. Виновны в этом и как Никон со своими сторонниками, так и Аввакум со своими. Они в странном ослеплении не видели, что буква не животворит, но мертвит, что слова Божие «суть жизнь и дух». Поддавшись дьявольскому внушению, стали раздирать ризу Христову, тем самым, готовя приход не столько христианской империи, сколько античной, прикрытой христианской фразеологией. Вместо спокойного внедрения необходимых обрядов началось повсеместное втаптывание в грязь старины. Да и представители старого обряда на увещевания государя отвечали угрозами и анафемами. И самое поразительное, что и те и другие исповедовали один и тот же Символ веры. Символы, безусловно, важны в церковной жизни. Но троеперстие или двуперстие есть обычай, который не нарушает целостности вероучения. Это видел и царь Алексей, не выдержавший взаимной ненависти Никона и Аввакума, и обоих отправивший в ссылку. Но это ненависть по сердцу народному прошлась плугом, и не надрезала его, но сотворила кровоточащую глубокую рану. Поразительно, но не реформаторы, не представители старого обряда не хотели видеть, что исправления происходили уже на Руси. Такие исправления произошли в 14 веке, когда возрождалось исихастское движение, еще большие исправления происходят при Василии III, когда на Москву был приглашен святой Максим Грек. Эти исправления происходили в русле традиций христианского эллинизма, в них отражалась православная Вселенная. То, что делал Никон, лишь отчасти отражало византийскую традицию. По крайней мере, начатая им реформа не приближала, но отдаляла Христа.

«С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним. Тогда Иисус сказал двенадцати: не хотите ли и вы отойти? Симон Петр отвечал Ему: Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни: и мы уверовали и познали, что Ты Христос, Сын Бога живаго. Иисус отвечал им: не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол. Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати» (Ин. 6: 66-71).

 Отдаляясь от Христа, уже шли вспять Ему. Идущий вспять становится менее всего похожим на Образ и подобие Божие. Творящие раскол терялись в нравственных ориентирах и даже дойдут до греха самоубийства. Массовые самосожжения становятся повсеместными. И это гибли физически здоровые силы этноса, энергия которых была повернута вспять Богу. Раскол расчищал дорогу тем, у кого не получилось разрушить русское царство в Смутное время. И в то же время ставился неотложно вопрос выбора. Те, которые соблазнились о Боге, уходили от него, верные же, как и Петр, знали, что глаголы вечной жизни у Христа. И, несмотря ни на какие препятствия, оставались с Ним. И делали выбор без всякого принуждения. Для кого Господь - смысл жизни, тому принуждение только вредит.

 Никон, к сожалению, этого не понял. К тому же затеянная им реформа была совершенно не к месту, относительно той ситуации, в которой оказалась Православная Церковь Руси. Поразительная слепота поразила патриарха. Необходимо было избегать любых спорных мнений и прений, в которых не погрешались основы вероучения.

Как известно, в 17 веке раскол поразил не только Великую Россию, но её прародительницу - Россию Малую, вместе с Россией Белой. На территории, принадлежащей Речи Посполитой, произошло то, что когда-то уже было во Флоренции. В 1596 году в Бресте была подписана уния между Римом и церковной иерархией Малой и Белой Руси. Причем подписали все. Это был не просто акт политического предательства (Русь навеки становилась частью Речи Посполитой), но предательство духовное, иудино.

Это предательство готовилось давно, и, наконец-то, осуществилось. Введение унии означало постепенное вытеснение славяно-русского языка, который на каждом перекрестке подвергался шельмованию. Уничтожалось наследие св. Кирилла и Мефодия. Доказывалось превосходство латинского языка и культуры. Считалось, что только невежественные люди могут придерживаться русского языка, этого языка хлопов. И малороссийская и белорусская шляхта вначале, переодевшись, после, отказавшись от родного языка, отверзлись впоследствии и православия, богослужение которого велось на славянском языке. Православие стало представляться отжившим анахронизмом, годным разве что только в какой-нибудь захолустной деревне.

Иудино предательство происходило не сразу, но в течение несколько веков. Прикрываясь утонченной культурой и латинской философской традицией, забывали хлеб предков, их вскормивший. Это видели те, кто вместе с Петром искал глаголы вечной жизни у Христа. Иоанн Вишенский, русский монах на Афоне, писал: «Чи ти лепше тобе изучити часословецъ, псалтирь, охтоихъ, апостолъ и евангелие с иншими, церкви свойственными, и быти простым богоугодником, и жизнь вечную получити, нежели постигнути Аристотеля и Платона и философом мудрым ся в жизни сей звати – и в геену отъити». Это ясное продолжение византинизма. Православный путь проходит мимо Афин и Рима, его путь – Иерусалим Гроба Господня. Тем более следовало убегать Рима времен Возрождения античного эллинизма. «Ты же простой, не ученый и смиренный Русине, простого и нехитрого евангелия, се крепко держи, в нем же живот, вечный тебе сокровенно есть» (Иоанн Вишенский).

В этих простых словах заключена истина. Но не было на Малой Руси аскетического подвига у иерархов, твердости противостать католическому натиску.

Удивительно, но сопротивление вели вначале знать, почувствовавшая опасность, а потом простой народ, оставшийся без своих пастырей. Уже князья Острожский и Курбский всеми силами боролись за чистоту православного вероучения. И надо признать их авторитет играл огромную роль в защите православия. Но умер Константин Острожский, и уже его сын Януш принимает католическую веру, умирает и князь Курбский. Православная Церковь осталось без знати. И в этот напряженный момент иерархия Западной Руси подписывает унию в Бресте в 1596 году. Как могло случиться, что не один иерарх не выступил против, не нашлось подобному святому Марку Эфесскому? Вчитаемся в слова Иоанна Златоуста: «Бог никогда не делает людей добрыми чрез насилие и принуждение, и Его избрание призываемых не насильственное, но совершаемое чрез увещание. А чтобы тебе увериться, что, призывая, Он не насилует, смотри, сколько погибло людей званных. Отсюда видно, что в нашей воле – и спасение, и погибель».

И вот званные предали Христа. Вдумаемся, чтобы произошло, если бы спустя всего 14 лет на Великой Руси царем воссел королевич Владислав. И он был провозглашен царем, но, в отличие от Малой Руси, великорусская иерархия не предала своего Владыку, осталась верна православному исповеданию. Слава Богу, что исповедники были и в Малороссии, в самых глубинах русского народа. «Не попы бо нас спасут, или владыки, или митрополиты, но веры нашей таинство с хранением заповедей Божиих, тоя нас спасти мает», - писал с Афона Иоанн Вишенский.

И русский народ начинает настоящую войну за веру, правду и любовь. В этой борьбе выковывалось истинно православное сердце. Однако вред уния русскому народу принесла колоссальный, да и ныне приносит. История этого подлого предательства поучительна. Уния заключалась, как известно, без соборного согласия народа, «скрыто и потаенно, без поразуменья народу хрестьянского». Так получилось, что православный народ возглавили иуды из Бреста. Получалась странная ситуация: народ придерживался Учения Святых Отцов, а иерархия – Римского папу почитала верховным авторитетом. Это не могло не породить канонического раскола. Народ не послушный иерархия считала восставшим против Закона Божьего, не замечая, что его под себя подмяли. Народ же в непослушании лжепастырям видел путь спасения веры и долга. Русский человек не пожелал стать Иудой, в отличие от тех, кто обладал апостольской властью. Мы знаем, что Иуда предал, потому что был вор. По слову Иоанна Златоуста, страдавшего страстью сребролюбия. Такими же ворами, только религиозными, оказались лжепастыри Западно-Русской Церкви. Они украли истину и думали, держа её за пазухой, безмятежно находиться под сенью закона Речи Посполитой. Униатская иерархия надеялась сохранить обряды, что Рим и позволил. Он совершил главное: Западная Русь стала находиться в его юрисдикции. Кроме того, униатская церковь признала католический символ веры, а именно в этом был корень разногласий между Востоком и Западом: обрядовая сторона в данном случае выполняла второстепенную роль.

Униатская иерархия торжествовала. Им казалось, что они поступились малым. К тому же подчинение Риму виделось выгодным с финансовой точки зрения. Т.е., не только религиозными ворами были, но, подобно Иуде, настоящими, в полном смысле этого слова. А ворам Восток уже не нужен. И уже униатский митрополит Ипатий Поцей пишет, что «греческий берег не может быть надежным путем жизни вечной». И вывод, что только Рим является «студенцом правды» В нем просвещение и торжество правды. В православном же мире только невежество и хамство (это ж как надо было презирать свой народ). П. Скарга ещё в 1577 году писал: «Со славянским языком нельзя сделаться ученым. На этом языке нет ни грамматики, ни риторики, да и не может быть. Именно из-за славянского языка у православных нет иных школ кроме начальных, для обучения грамоте. Отсюда общее невежество и заблуждение».

Потрясающе! Оказывается, народ невежественен из-за любви к родному языку. И чтобы просветить его необходимо отказаться от родного языка. В результате, стали придумывать латинизированную мову, естественно, более схожую с польским языком, чем с русским. Вначале язык, а потом вероучение предавали. Цель Речи Посполитой более чем понятна: уничтожение Святой Руси, переориентирование русского мира на западные ценности. Не удалось мечем и огнем, тогда принялись побеждать достижениями светской науки и схоластического западного богословия, в которых рациональное зерно играет важнейшую роль. Казалось, католицизм торжествовал победу. Практически вся территория Киевской Руси подпала под папскую юрисдикцию. Но это только казалось. Народ русский, особенно его воинственная часть, казачество, категорически отвергли унию. Мещане и селяне стали создавать ставропигиальные братства, непосредственно подчинявшиеся Цареградскому патриарху. И здесь надо отдать должное Востоку. Патриархи Константинополя и Антиохи, Александрии и Иерусалима предоставили Церкви Малой и Белой Руси широчайшую автономию. Да и как не предоставить свободу тем, кто своим исповедничеством и мученическим подвигом доказал свою преданность Православию. Рим уже не договаривался, начинаются страшные преследования православных. И это вершится по прямому благословению униатской митрополии, иудины руки лжепастырей готовы своих соотечественников предавать смерти.

Слава Богу, что на Руси оказалась такая сила как Запорожское казачество, ставшее форпостом Православной Руси. Эта был реальная сила, способная даже военным путем оказать не просто сопротивление, но даже разбить первоклассную армию польско-литовского государства. Воевать с ней была тяжелая задача. Её и пытались решить поляки, постоянно уменьшая численность казачьих войск. Но наипервейшая задача заключалась в ликвидации родного языка русских людей. Уничтожалось само название Русь. В национальное сознание последовательно проводилось идея Украины Речи Посполитой. Поощрялось формирование полонизированного диалекта. И не смущало, что на этом суррогате создавать научную терминологию, выглядело не просто абсурдом, но до боли смешно. Но это доведение до смешного абсурда было целью. Такой язык мог вызвать, что у поляка, что у русского брезгливое неприятие. Это было искажение. А любое искажение несло  в себе печать сатанизма. Прекрасные народные песни подвергались так называемой литературной обработке, что и теперь не догадаешься: в какой стране их пели. И самое забавное, как пытаются говорить носители этой «ридной мовы», долго в уме своем подбирая придуманные слова, чтобы, не дай Бог, не выразиться по-русски. Это началось в давние времена. Не хотели уже быть похожими на москалей. Пройдут века, но гнет украинизации на исконно русской территории останется прежним. Не могу не вспомнить Владимира Короленко, писавшего, что детей учат украинской мове, а они её не понимают, испытывая в обучении сумасшедшие трудности. И это на Полтавщине, которая считается колыбелью украинского языка. В центре же Русского воеводства, Львове, сегодня и подавно не услышишь русскую речь. Предательство сущностное совершилось на Русской Земле. Отчасти перестали понимать вселенские задачи, перестали понимать, что сохранение наследия Кирилла и Мефодия есть сохранение традиции христианского эллинизма. Отказ от эллинской традиции на самом деле прибивал к берегу латинской мудрости, бывшей, по определению, вторичной, на что указывал богослов Малой России Захарий Копыстинский. Чтобы победить унию, необходимо было преодолеть западничество. Это был вопрос культурного самоопределения: либо восточное православие, либо западное католичество. Третьего не дано – Уния есть переходный этап к католичеству. И это осознали особенно остро представители греческого духовенства. Сами пережившие соблазн, изжившие Флорентинскую унию из своего уникального мира, они пришли на помощь своим малороссийским и белорусским братьям во Христе. Восточные патриархи сумели сохранить русскую паству в церковной Ограде, обратить вектор Малой Руси в сторону Москвы, которая в конце 16 века становится патриархией. Москву признают центром, в котором должно было происходить русское просвещение, ответ латинствующим суесловам. Русского царя признают царем всех православных христиан. Это было важно, особенно в свете попыток вместить православную Русь в такое чужеродное тело, каковым являлась католическая Речь Посполитая. Для осознания необходимо было именно православное просвещение. Это прекрасно понимал ещё Константин Острожский, основавший в Остроге Православную Академию. Нужно было дать богословский ответ Унии и западному миру, пытавшемуся поглотить Православную Русь. И поразительно по всей Малой Руси появляются на средства братств многочисленные школы. Роль братств в деле просвещения огромная. Обладая внутренней свободой, от лжепастырей сохраняли свою Церковь отцов и дедов. Самое большое братство было Киевское, в него входило все Войско Запорожское во главе с гетманом Конашевичем-Сагайдачным. О своей школе киевские братчики писали на Москву: «И училище отрочатамъ православнымъ милостию Божия языка славяно-росского, еллино-греческого и прочихъ дидасколовъ великих и иждивениемъ устроихомъ, да не от чуждого источника пиюще смертоносного яда западныя схизмы, упившеся, ко мрачно темным римляномъ уклонятся».

Хочу обратить внимание нынешних украинцев, как предки называли родной язык (хотя, возможно, это вовсе не их предки, видимо, общего у них ничего нет с Запорожскими казаками-русинами, в течение 17-го века, ведшие непрерывную войну с панской Польшей. Нынешние украинцы уже себя величают панами). Собственно, о чем говорить, предав язык, свою культуру, Предание святых Отцов, как древние иудеи, готовы совершить Богоубийство.